Шлем прилетел Артёму прямо в руки ещё до того, как автобус успел отъехать от остановки. Тяжёлый, чёрный, с царапиной сбоку и наклейкой в форме молнии.
— Неплохо ловишь, — сказала женщина, которая его бросила. — Уже кое-что.
Артём стоял на раскалённом асфальте с рюкзаком на одном плече и ничего не понимал.
Мама сказала: «Тётя Марта тебя встретит». Он представлял женщину в цветастом платке, с хозяйственной тележкой и, возможно, банкой домашнего компота.
Но перед ним стояла загорелая женщина лет пятидесяти в выцветших джинсах и кожаной куртке с закатанными рукавами. Длинные рыжие волосы были собраны небрежно. За её спиной, у забора, стоял тёмно-вишнёвый мотоцикл.
— Вы Марта?
— Тётя Марта. Хотя можешь просто Марта. Мне всё равно. А ты, значит, тот самый столичный принц, из-за которого твоя мама уже месяц ночами не спит.
— Я не принц.
— Посмотрим. Шлем застегни, ремешок под подбородком. Поедем спокойно, дорога у нас гравийная. Руки держи у меня на поясе и не стесняйся — всё равно никто не смотрит.
Артём хотел сказать, что никуда с ней не поедет и что всё это похоже на какой-то цирк.
Но автобус уже скрылся за поворотом, а вокруг простирались только подсолнухи до самого горизонта.
К этой остановке Артёма привела долгая и нервная весна.
Сначала был классный чат, где он выложил фотографию учительницы истории с такой подписью, что потом её зачитывали вслух в кабинете директора.
Потом выяснилось, что он две недели прогуливал занятия. Мама узнала об этом случайно — от соседки по лестничной площадке.
А третий вызов в школу произошёл после того, как Артём на перемене разбил чужую колонку. Просто потому, что парень из параллельного класса «не так на него посмотрел».
Илона вышла из кабинета директора с красными пятнами на шее и молча протянула руку.
— Телефон.
— Мам, ты серьёзно?
— Телефон, Артём. И ноутбук тоже. Пароль от роутера я уже сменила.
— И что мне теперь всё лето делать? На стену смотреть?
— Нет. Поедешь к Марте.
Он даже рассмеялся.
О тёте Марте в семье говорили примерно так, как говорят о погоде в далёкой области: где-то она есть, но никого особо не касается.
Артём видел её последний раз, когда ему было около семи лет. Это случилось на каком-то бабушкином юбилее.
Он помнил только, что Марта громко смеялась и ушла раньше остальных. Тогда бабушка вздохнула:
— Такая уж она у нас. Сама себе хозяйка.
— Она странная, — сказал Артём.
— Возможно, — согласилась мама. — Зато, может быть, у неё ты научишься уважать людей. Потому что меня ты, похоже, уже не слышишь.
На первое утро его разбудил не петух и не мамин голос, а гитарный рифф такой силы, что на полке зазвенели банки с пуговицами.
Артём подскочил, не сразу сообразив, где находится. Из кухни на всю громкость доносилась музыка AC/DC.
Марта стояла у плиты в майке и рабочих брюках, что-то напевала себе под нос и переворачивала на сковороде яичницу.
— О, проснулся. Садись. Яйца от моих кур, помидоры из теплицы, хлеб вчерашний, но ещё хороший.
— Можно потише? — Артём кивнул на колонку.
— Можно. Когда ты здесь станешь хозяином.
Помидоры оказались тёплыми, будто ещё не успели остыть после солнца. Они пахли совсем не так, как те, что мама покупала в супермаркете.
Артём съел три штуки и только потом вспомнил, что собирался обижаться.
После завтрака Марта положила перед ним пару рабочих рукавиц — старых, потёртых, с заплатками на пальцах.
— Значит так. Лекций о твоём поведении я читать не буду — для этого у тебя есть мама. У меня правило простое: хочешь есть — помогаешь. Не хочешь — холодильник знаешь где. Только сам себя он не наполнит.
— А если я просто уйду?
— Куда? — искренне заинтересовалась Марта. — Автобус до районного центра ходит дважды в день: в шесть утра и в пять вечера. Если хочешь, я даже подвезу тебя.
Артём не ушёл.
Но и рукавицы в тот день не взял.
Первые две недели он ненавидел абсолютно всё.
Жару, из-за которой после двух часов дня не хотелось даже дышать.
Мух, которые лезли в чай.
Кота Тишку, который каждую ночь устраивался у него на ногах и весил, как ему казалось, не меньше мешка картошки.
Тишину — настоящую, плотную, такую, в которой слышно, как за стеной старые часы отстают на пять минут.
Но больше всего Артёма раздражало отсутствие интернета. У Марты был только кнопочный телефон и радио, ловившее всего две станции.
Он огрызался, хлопал дверями и демонстративно лежал в гамаке, пока Марта поливала теплицу.
Она не ругалась.
Просто вечером на столе стояла одна тарелка — её. Вторая оставалась в шкафу пустой.
На пятый день Артём всё-таки взял рукавицы. Молча, будто случайно.
Марта тоже ничего не сказала. Только показала, как подвязывать помидоры, чтобы стебли не ломались.
А на девятый день он тайком взял её телефон.
Вышел за сарай, туда, где под брезентом стоял мотоцикл, набрал мамин номер и прошептал так эмоционально, что голос сорвался:
— Мам, забери меня отсюда! Твоя сестра ненормальная! Она в шесть утра включает рок на весь дом! Заставила меня чистить курятник! В субботу потащит меня на рынок продавать помидоры, ты понимаешь? Меня! На рынок!
В трубке повисла длинная пауза.
— Артёмчик, — наконец сказала мама необычно ровным голосом, — а ты сегодня ел?
— Что? При чём здесь это?
— Ты поел?
— Ну… поел.
— Тогда всё хорошо. Передай телефон Марте.
Артём обернулся.
Марта стояла в нескольких шагах от него, прислонившись к дверному косяку сарая, и улыбалась.
— Ненормальная, — повторила она, забирая телефон. — Знаешь, меня так ещё в школе называли. Я уже привыкла считать это комплиментом.
На рынке в районном центре оказалось не так страшно, как Артём себе представлял.
Поначалу было сложно. Он стоял за прилавком красный, как помидоры, и смотрел себе под ноги.
Но уже к обеду научился взвешивать овощи на старых механических весах и быстро отсчитывать сдачу.
Какая-то женщина в соломенной шляпе сказала Марте:
— У вас помощник очень вежливый. Приятно покупать.
Артём сделал вид, что не услышал.
Но по дороге домой почему-то всё время улыбался под шлемом.
В тот же вечер Марта сняла брезент с мотоцикла и поставила рядом ящик с инструментами.
— Цепь нужно подтянуть. Держи ключ на семнадцать.
— Я в этом ничего не понимаю.
— Я тоже когда-то не понимала. Меня муж учил, пока был… — Она на мгновение замолчала. — Пока был рядом. Держи ключ, говорю.
Они возились с мотоциклом до самой темноты.
Марта объясняла всё просто, без снисхождения, и ни разу не сказала: «Ну что же у тебя за руки такие?»
Когда Артём наконец сам затянул гайку, она хлопнула его по плечу так, что он едва не потерял равновесие.
— Вот видишь. А говорил, что ничего не умеешь.
В тот вечер надвигалась гроза.
Воздух стал тяжёлым и липким. На западе небо потемнело, а ласточки летали так низко, что почти касались крыльями травы.
Марта пошла закрыть теплицу и долго не возвращалась.
Через двадцать минут Артём отправился её искать.
Он нашёл Марту внутри теплицы. Она сидела на перевёрнутом ведре между рядами помидоров и держала в руках фотографию.
Женщина не заметила, как он вошёл, поэтому Артём успел рассмотреть снимок.
На фотографии был худой кудрявый парень примерно его возраста. Через плечо у него висела гитара, а улыбка была удивительно похожа на Мартину, когда она над кем-то подшучивала.
— Кто это? — тихо спросил Артём.
Марта не вздрогнула и не спрятала снимок. Только некоторое время молчала.
— Остап. Мой сын.
— У вас есть сын?
— Есть. Только уже тринадцать лет он здесь не живёт.
На крышу теплицы упали первые тяжёлые капли. Дождь застучал по плёнке.
Марта провела пальцем по краю фотографии.
— Ему было семнадцать — примерно столько же, сколько сейчас тебе. Он хотел играть, уехать в большой город, учиться музыке и собрать собственную группу.
— А вы хотели, чтобы он остался?
— Я хотела, чтобы он поступил на агронома и остался здесь, рядом со мной. Тогда я была уверена, что знаю всё правильно. Понимала, как нужно жить, что является серьёзным делом, а что — пустяками.
— И что вы ему сказали?
— Сказала, что его гитара — игрушка для бездельников. Что с такой головой он ничего не добьётся. А ещё сказала: если уйдёшь, можешь больше не возвращаться.
Марта криво усмехнулась. Улыбка была совсем не похожа на её обычную.
— Он ушёл. Поступил, выучился, теперь работает за границей и играет в оркестре. Об этом мне рассказывает его тётя со стороны отца. А мы с ним обмениваемся двумя сообщениями в год: «С днём рождения» — «Спасибо».
Она посмотрела на фотографию.
— Я тогда думала, что воспитываю его. А на самом деле просто кричала, потому что боялась его отпустить.
Артём молчал.
Дождь уже вовсю барабанил по теплице. В воздухе пахло мокрой землёй и помидорными листьями.
Он вдруг вспомнил красные пятна на маминой шее, её ровный голос в телефоне и простой вопрос: «Ты сегодня поел?»
Вспомнил, как сам хлопал дверями в ответ на каждое её замечание.
Впервые за долгое время Артём не смог придумать, что сказать.
Он просто сел рядом на ящик.
Так они и просидели, пока гроза не ушла за лес.
На следующее утро Артём сам принёс Марте телефон.
— Напишите ему.
— Что я ему напишу? Прошло тринадцать лет.
— Не знаю. Что-нибудь нормальное. Только не «с днём рождения».
Марта долго вертела телефон в руках.
Потом начала медленно набирать сообщение одним пальцем — так, словно привыкла больше работать с гаечными ключами, чем с кнопками.
«Остап, в этом году хорошо уродились помидоры. Приезжай, когда сможешь. Я очень скучаю. И я была неправа».
Она нажала «отправить» и сразу протянула телефон Артёму, будто обожглась.
Ответ пришёл через два дня.
Артём увидел его первым: Марта в этот момент была в курятнике. Он побежал через весь двор, подняв телефон над головой.
— Тётя Марта! Он ответил! Пишет: «Буду в конце августа. Гитару брать?»
Марта вышла из курятника с корзиной яиц и долго стояла неподвижно.
А потом засмеялась — громко, на весь двор.
Тишка от неожиданности спрыгнул с забора.
— Брать, — сказала Марта. — Напиши ему: обязательно брать.
Оставшееся лето они готовились к приезду Остапа.
Покрасили ворота в зелёный цвет. Починили крыльцо, где давно шаталась одна ступенька. Перебрали крышу сарая.
Артём научился заводить мотоцикл с первого раза и начал засыпать, не думая о телефоне.
Несколько раз он звонил маме — уже не прячась за сараем, а сидя на крыльце.
Рассказывал ей о рынке, грозе и мотоциклетной цепи.
Однажды сказал:
— Мам, ты там сильно не уставай.
После этих слов он ещё долго молча слушал, как мама дышит в трубку.
Илона приехала двадцать пятого августа утренним автобусом.
Марта встретила её на остановке пешком. В этот раз мотоцикл отдыхал под брезентом.
Когда они подошли к дому, из теплицы вышел Артём.
Он загорел до бронзового оттенка, руки были исцарапаны, а кроссовки давно перестали быть белыми. В руках он держал ящик с помидорами.
Илона остановилась возле новых зелёных ворот.
— Привет, мам, — сказал Артём.
Он поставил ящик на лавочку, вытер руки о брюки и обнял её сам.
Первым.
Илона не могла вспомнить, когда в последний раз такое случалось.
— Ты как? — спросила она. — Вещи собрал? Автобус обратно в пять.
Артём посмотрел на Марту.
Та пожала плечами, словно говорила: решай сам.
— Мам, можно я ещё на неделю останусь? У нас с тётей Мартой дела. Остап приезжает, нужно доделать сарай. И он привезёт гитару, а я обещал его послушать.
Илона перевела взгляд на сестру и долго смотрела на неё, будто видела впервые.
— Марта, что ты с ним сделала?
Марта подняла с лавочки рабочие рукавицы с заплатками на пальцах и бросила их Артёму.
Он поймал их, даже не глядя.
— Ничего особенного, — сказала Марта. — Просто не кричала.
Илона одновременно рассмеялась и заплакала.
Потом подошла к сестре и крепко её обняла — так, как, возможно, не обнимала с самого детства.
А Артём стоял рядом с рукавицами в руках и думал, что за это лето понял одну простую вещь, которую не объяснил бы ни один директор:
взрослые тоже могут ошибаться.
Просто не все умеют признать это вслух.
А тётя Марта умела.
В конце концов, она всегда была немного ненормальной.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)