Комнату для внучки Людмила Васильевна подготовила ещё в середине мая. Побелила потолок, перестирала занавески, застелила кровать тем самым покрывалом с ромашками, которое Софийка обожала, когда ей было четыре года. Теперь ей уже семь. На холодильнике под магнитом висела фотография: девочка в жёлтой курточке стоит возле какого-то далёкого моря и щурится от сильного ветра.
Сын позвонил в воскресенье вечером. Уже после первых слов: «Мам, ты только не расстраивайся» — она всё поняла.
— Не получится в этом году. У Софийки лагерь, мы ещё зимой всё оплатили, деньги уже не вернут. Да и мне смены поставили так, что…
— Я всё понимаю, Юрочка, — спокойно ответила она. — Значит, следующим летом.
Мороженое, которое она накануне специально купила в сельском магазине, Людмила Васильевна в тот же вечер отдала соседским мальчишкам. Анатолий Иванович ничего не спросил. Просто до самой темноты возился в сарае с насосом, который и без ремонта прекрасно работал.
В четверг, около десяти утра, возле ворот громко заревел двигатель, а потом кто-то принялся колотить ладонью по калитке так, будто собирался снести её с петель.
— Люда! Люда, открывай пошире, мы к тебе!
Людмила Васильевна как раз подвязывала помидоры. Выпрямилась — и поясницу тут же прострелило привычной болью. Спасала её обычно только мазь из сельской аптеки, где она сама через день стояла за прилавком.
У забора стояла её двоюродная сестра Ольга из Кременчуга. Полная, в ярком цветастом сарафане, с новой завивкой и двумя огромными клетчатыми сумками. А позади неё, сбившись в кучку словно цыплята под дождём, молчали пятеро детей.
— Оля? Ты чего без звонка?
— А чего звонить? Ты же не в Киеве живёшь, — рассмеялась сестра и сразу прошла во двор, бросив сумки прямо на траву. — Внуков привезла! Всех собрала, от обеих дочерей. Пусть городские хоть фруктов бесплатно наедятся, а то сидят в своих квартирах, бледные, как сметана.
На веранду вышел Анатолий Иванович — в рабочей жилетке, с отвёрткой в руке. Сорок лет он отработал слесарем на сахарном заводе, а после выхода на пенсию ремонтировал людям по селу бойлеры и насосы: кто деньгами расплачивался, кто банкой мёда. Он остановился на ступеньках и молча пересчитал детские головы.
— Сколько их?
— Пятеро, Толя, пятеро! Костику двенадцать, вон тот, самый старший. Близнецы Захар и Матвей — им по девять. Яринке шесть. А Златочке в феврале четыре исполнилось.
— Оля, — Людмила Васильевна наконец обрела голос. — Ты сама понимаешь, что говоришь? Какое всё лето? У нас огород, я через день в аптеке, Толя по вызовам ходит. А какие у нас пенсии, ты и сама прекрасно знаешь.
— Ой, только не начинай, — отмахнулась Ольга. — Что там их кормить? Лето на дворе. Картошка прошлогодняя в погребе есть? Есть. Огурцы уже пошли? Пошли. А ягоды вообще сами растут, их земля кормит. Ты что, родным детям тарелку борща пожалеешь?
— А ты сама здесь останешься?
— Не могу, — Ольга даже немного обиделась. — У меня путёвка в санаторий под Миргородом пропадает. Я деньги заплатила, мне спину лечить надо. А потом в Доме культуры смены в гардеробе. Оксана в пекарне теперь в две смены работает, а вторая моя в Польшу на сезон уехала. Куда детей девать?
Старший, Костя, всё это время стоял возле сумок и смотрел под ноги. Худой, длиннорукий, в выцветшей до серого футболке. Единственный из всех он не побежал осматривать двор. Держал младшую сестру за руку и молчал.
Тем же вечером Ольга уехала рейсовым автобусом. Перед дорогой съела тарелку борща, выпила две кружки молока, которое Людмила Васильевна взяла у соседки в долг, набила сумку огурцами и укропом, а уже из окна автобуса весело крикнула:
— В сентябре заберу! Чтобы все кругленькие были!
Ночью на кухне горела только одна лампочка. За стеной кто-то ворочался на раскладушке, и старые пружины жалобно поскрипывали.
— И что теперь делать? — Людмила Васильевна сидела, положив руки на клеёнку. — Может, в полицию позвонить?
— Кому звонить? На детей жаловаться? — Анатолий Иванович насыпал чай. — Они-то в чём виноваты? Их сюда привезли, как мешки, и оставили.
— Толя, они голодные. Я им сегодня макароны с тушёнкой сварила, целую четырёхлитровую кастрюлю. За пять минут всё смели, чуть дно ложками не выскребли.
Он долго молчал, глядя в тёмное окно, где между ветвями уже угадывались первые зелёные яблоки на старой антоновке. Этот дом когда-то ещё его дед строил.
— Комната ведь всё равно готовая стоит, — вдруг сказала Людмила Васильевна. — И потолок побелен.
— Вот и пригодилась, — спокойно отозвался муж. — Слушай меня, мать. Плакать не будем. Я сорок лет бригадой командовал, где половина мужиков после получки и двух слов связать не могла, и ничего — порядок держал. Хотят фруктов — будут им фрукты. Только по нашим правилам. Завтра подъём в шесть.
— Толя, да они же дети.
— Злата маленькая, ей послабление. Остальные — люди с руками и ногами. Ложись спать, завтра день тяжёлый.
Утро началось не с петушиного крика, а с громкого стука деревянного черенка по пустому ведру.
— Подъём! Умывальник во дворе, вода холодная, зато всё лишнее из головы моментально вымывает!
Костя выбрался из-под одеяла злой, взъерошенный, с красными от недосыпа глазами.
— Дед, у нас вообще-то каникулы.
— У тебя каникулы, — согласился Анатолий Иванович. — А у огорода каникул нет. Ему об этом никто не сообщил.
На завтрак поставили большую чугунную сковороду жареной картошки, миску солёных огурцов и чай из смородиновых листьев. Матвей поковырял картошку вилкой и недовольно поморщился.
— А хлопья есть? С шоколадным молоком?
— Хлопья у бабушки на работе есть, на рекламном плакате нарисованы, — невозмутимо ответил дед. — Картошку не хочешь — вон яблоки на дереве. Правда, ещё зелёные. Живот потом прихватит так, что до конца огорода не добежишь.
Близнецы переглянулись и молча взялись за ложки.
После завтрака Анатолий Иванович построил всех возле сарая. Там уже стояли вёдра, две тяпки и лейка.
— Ваша бабушка сказала, что здесь всё бесплатно. Объясняю для городских: бесплатно тут только сорняк под забором растёт. Чтобы вишня была сладкой, её надо от тли обработать, землю вокруг прополоть. Чтобы клубника не сгнила — усы обрезать. Костя идёт со мной вдоль межи. Захар и Матвей — берёте вёдра и заполняете бочку. Ярина — к бабушке на грядки. Злата остаётся на крыльце и собирает жуков в банку. Вот тебе палочка, командир.
— Я не буду! Они противные!
— Не будет жуков в банке — не будет картошки в тарелке. Всё, время пошло.
На третью ночь Людмила Васильевна меняла наволочки и случайно нащупала под подушкой старшего что-то твёрдое. Там лежала половина буханки хлеба, аккуратно завёрнутая в футболку.
Она стояла с этим хлебом в руках минуты две.
Потом молча положила его обратно, поправила подушку и вышла из комнаты.
Косте она ничего не сказала. Просто с того дня каждый вечер оставляла на кухонном столе тарелку с едой, прикрытую чистым полотенцем. Через неделю хлеб из-под подушки исчез сам.
Первые несколько дней они словно проверяли друг друга на прочность. Костя нарочно бросал косу прямо в траву, садился на бревно и пытался поймать сигнал на стареньком кнопочном телефоне, поднимая руку как можно выше.
Дед не повышал голоса.
Он просто говорил:
— Обед ровно в час. Кто не пришёл вовремя — разогревает сам. Плита открыта.
На четвёртый день Костя сам подошёл к куче дров.
— А топор где?
— В сарае на гвозде. Ноги ставь шире, чтобы себе по голени не заехать.
Рубил он сначала неумело, зло, будто хотел отыграться на каждом полене. Ладони быстро покраснели, появились волдыри. Хлопчик замотал руки липкой лентой, чтобы никто не заметил.
Через полчаса дед подошёл, молча забрал у него топор, показал трещину в полене и объяснил, куда именно нужно бить, чтобы работала тяжесть инструмента, а не спина.
Костя попробовал ещё раз.
Полено раскололось надвое с сухим, звонким треском.
И впервые за всё время лицо мальчика изменилось.
К середине июля в доме установился собственный распорядок.
Захар и Матвей за день приносили по двадцать вёдер воды и вечером валились спать, уже ничего не требуя. Ярина научилась полоть морковь так, чтобы случайно не вырывать молодые ростки. А Злата каждую выдернутую травинку торжественно несла бабушке показывать.
Варенье готовили в большом медном тазу на летней кухне. Девочки вытаскивали из вишен косточки шпильками, их пальцы становились тёмно-бордовыми и липкими. Пенку снимали деревянной ложкой строго по очереди, потому что иначе моментально начинались споры и крики.
Однажды вечером Злата, уже почти засыпая, крепко ухватила Людмилу Васильевну за палец и тихо пробормотала:
— Мамочка, не уходи.
И тут же испуганно открыла глаза.
— Всё хорошо, солнышко, — сказала женщина, не убирая руку. — Спи. Я рядом.
Потом она ещё долго сидела в темноте на краю раскладушки и никак не могла заставить себя подняться.
По вечерам Костя вместе с дедом сидел на крыльце. Мальчик складным ножом вырезал из берёзового бруска какую-то птицу, а Анатолий Иванович курил и молча смотрел в сторону сада.
— Дед, а мама говорит, что в деревне только неудачники остаются.
— Мама твоя хлеб в магазине покупает уже нарезанным и в пакете, — спокойно ответил Анатолий Иванович. — Наверное, думает, что батоны где-то рядом с макаронами растут. А ты теперь знаешь, сколько вёдер воды надо вылить под корень, чтобы помидоры нормально завязались. Руки у человека должны уметь работать. Тогда он нигде не пропадёт — ни в деревне, ни в городе.
Костя немного помолчал, потом достал из кармана тетрадный листок в клетку. Он был сложен вчетверо и сильно затёрт на сгибах.
— Я тут посчитал. Сколько мы у вас всего съели. Примерно, по магазинным ценам. Получается много. Я всё верну, когда вырасту.
Дед взял листок, посмотрел на длинный столбик цифр, аккуратно выведенных детским почерком, и протянул обратно.
— За дрова ты мне уже переплатил, — сказал он. — И за забор тоже. Мы с бабушкой теперь перед тобой в долгу, Костя. Поэтому сиди спокойно и не выдумывай.
Мальчик шумно втянул носом воздух и стал строгать быстрее.
— У нас просто иногда бывает, что до маминой зарплаты ещё дней пять, — сказал он, глядя куда-то на стружки у своих ног. — А маленькие есть хотят. Вот я и… ну, вы же нашли. Я понял.
— Нашли, — не стал отрицать дед. — Только больше ничего не прячь. В этом доме хлеб лежит на столе, а не под подушкой.
В начале августа поспел белый налив, а следом за ним начала наливаться антоновка. Сад стоял тяжёлый от яблок, ветви местами почти ложились на траву.
Дети снимали плоды осторожно, заворачивали каждое яблоко в газету и складывали в деревянные ящики. Костя теперь сам распределял работу: кто стоит на лестнице, кто принимает яблоки внизу, кто относит ящики в сарай.
Ни одного яблока не раздавили ногами.
Двадцатого августа возле калитки снова загрохотал мотор.
Ольга приехала такая же шумная, загорелая, в новом платье.
— Ну что, мои разбойники, живые? Бесплатных фруктов наелись? Животы не лопнули?
И вдруг замолчала прямо посреди двора.
Дорожки были аккуратно подметены, сорняки вдоль забора выкошены под самый корень. Сам забор стоял ровный и свежевыкрашенный остатками зелёной краски, которую Анатолий Иванович хранил в сарае лет пять. Возле сарая высилась ровная поленница дров. На крыльце близнецы щётками отчищали сандалии. Ярина полотенцем вытирала банки для компота.
Из глубины сада вышел Костя с мешком яблок на плече. За лето он заметно вытянулся, стал шире в плечах и загорел почти до медного оттенка.
— Костик! Ты что, грузчиком тут устроился? Поставь эту тяжесть!
— Добрый день, бабушка Оля, — ответил он и аккуратно опустил мешок на деревянный настил. — Мы мешки не бросаем. Это зимние яблоки. Если побьются, до ноября сгниют.
За столом Ольга вела себя непривычно тихо. Всё посматривала на внуков, которые сидели спокойно, не дрались из-за ложек и перед едой пожелали всем приятного аппетита.
— Люда, — шёпотом спросила она, наклонившись к сестре. — Ты их чем здесь поила? Они у меня дома за один день квартиру разнести могли.
— Крапивой, Оля, — отозвался с края стола Анатолий Иванович. — Очень полезная трава. Если на огород идти не хочешь — сразу по ногам кусает.
После чая Ольга раскрыла свои сумки.
— Так, ну хорошо. Тогда мы ягод возьмём, компотов, яблок мешка три. Я водителю немного дам, он всё в багажник положит. Всё равно бесплатно выросло, земля-то общая.
Костя, стоявший возле двери, сделал шаг вперёд и оказался прямо перед сумками.
— Нет, бабушка Оля. Ничего здесь бесплатно не выросло.
— Это ты кому такое говоришь?
— Мы с дедом весь этот сад от болезней спасали, — спокойно ответил мальчик, глядя ей прямо в глаза. — Каждый день поливали. Воду из колодца вёдрами носили, потому что насос сгорел и дед его потом перебирал. Бабушка ночами банки закатывала, чтобы зимой нам было что есть. Дед каждому из нас выделил по ящику яблок, чтобы мамам отвезти. А мешками забирать и потом кому-то раздавать мы не дадим. Это наша работа.
На кухне стало настолько тихо, что было слышно, как за печкой стрекочет сверчок.
Ольга покраснела, набрала в грудь воздуха, будто собираясь выдать привычную речь о неблагодарных и бессердечных родственниках, но вдруг встретилась с пятью спокойными детскими взглядами.
Близнецы встали рядом с Костей.
Ярина держала Злату за руку.
— Ну и подавитесь своими яблоками, — прошипела Ольга, схватившись за ручки пустых сумок. — Жмоты.
— Счастливой дороги, Оля, — спокойно сказала Людмила Васильевна, даже не поднявшись. — Варенье я детям в рюкзаки уже положила. По две банки каждому. Только смотрите не разбейте по дороге.
Прощались неловко.
Ольга шла первой, громко ступая по гравию. Дети тянулись за ней следом.
Когда они уже дошли до поворота, Костя неожиданно остановился, обернулся и побежал обратно.
Подскочил к деду, обнял его за шею — неловко, по-мальчишески, но очень крепко — и сказал куда-то ему в воротник:
— Я на следующие каникулы сам приеду. На электричке. Мы ведь беседку хотели закончить.
— Материал в сарае лежит, — ответил Анатолий Иванович и положил тяжёлую ладонь мальчику на плечо. — Доски сухие. Приезжай.
Вечером в доме стало настолько тихо, что тишина почти звенела в ушах.
Людмила Васильевна зашла на кухню поставить чайник и вдруг остановилась.
На подоконнике стоял деревянный аист. Немного кривоватый, с одним коротким крылом, тщательно зачищенный наждачной бумагой до светлого дерева.
Под ним лежал сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку.
«Дед Толя, я всё посчитал. Досок хватит, если крышу делать двускатной. Приеду в июне».
Она долго стояла с этим листком в руках, пока чайник на плите не начал свистеть.
— Толя, — позвала она в сени, и голос почему-то дрогнул. — Иди сюда.
Муж взял деревянную птицу, повернул её к свету, провёл пальцем по неровному крылу.
— Смотри-ка, аист, — сказал он. — Правильную птицу выбрал. Аисты всегда возвращаются домой, мать. У них это в природе.
За окном над садом поднимался августовский туман, пахло спелой антоновкой и сухой полынью, и впервые за много лет опустевший дом совсем не казался пустым.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)