Катя приехала в деревню самой первой маршруткой, около половины восьмого утра. В руках у неё было два пакета, за спиной — рюкзак. В рюкзаке лежали банка голубцов, лекарства для отца и новые носки, которые она вязала два вечера подряд, пока Соломия сидела над уроками.
Мария Дмитриевна увидела дочь из окна и сразу вышла на крыльцо прямо в домашнем халате.
— Катюша, ты зачем так рано? Мы же говорили, что сами справимся.
— Мам, папа вчера по телефону так тяжело дышал, будто мешок цемента на плечах тащил. Какие там «сами». Где он?
— На огороде. Картошку копает. Говорит, дожди обещают, надо успеть.
Катя поставила пакеты на лавку, переобулась в старые отцовские резиновые сапоги, которые всегда стояли в сенях, и пошла за дом.
Тимофей Иванович стоял возле картофельного ряда, опираясь обеими руками на лопату, и смотрел куда-то в сторону лесополосы. Увидев дочь, он тут же выпрямился, словно его застали за чем-то неловким.
— О, ревизия приехала.
— Приехала. Давай сюда лопату, пап. И даже не начинай спорить.
Он и не стал.
Присел на перевёрнутое ведро и, кажется, впервые за всё утро нормально выдохнул.
Мария Дмитриевна потом ещё долго вспоминала то октябрьское утро.
Потому что именно тогда, глядя, как её худенькая Катя один за другим выворачивает картофельные кусты, она впервые честно призналась самой себе: всю жизнь они с Тимофеем жили так, будто детей у них двое, а настоящая надежда в семье только одна.
Олег родился первым, и всё лучшее почему-то доставалось именно ему.
Не потому, что родители хотели обидеть дочь.
Просто так сложилось.
Сын. Наследник. Продолжатель фамилии. Надежда.
Олегу каждую осень покупали новую куртку, а Катя донашивала пальтишко двоюродной сестры, у которого уже на второй год рукава едва доходили до запястий.
Олегу из Полтавы привезли новенький велосипед.
Кате объяснили, что девочке велосипед ни к чему — ещё колени разобьёт.
Когда Олег окончил школу, он заявил, что поступать будет только в Киев, только на экономический факультет и только в тот университет, название которого постоянно мелькало по телевизору.
Баллов на бесплатное обучение не хватило.
Тимофей Иванович тогда долго сидел на кухне, что-то считал карандашом на обороте старого календаря, а потом сказал:
— Будем платить. Квартиру в Полтаве сдадим студентам, кабана продадим. Я ещё по выходным подработаю. Как-нибудь вытянем.
И вытянули.
Пять лет Мария Дмитриевна не покупала себе практически ничего, кроме самых необходимых вещей.
А через три года после Олега школу окончила Катя.
Училась она значительно лучше брата. Учительница математики даже приходила к ним домой и просила родителей не губить талант девочки.
Но денег на второй контракт уже не было.
— Доченька, поступай в техникум, — сказала тогда мать, избегая Катиного взгляда. — На бухгалтера. Без работы не останешься. А потом, может, заочно дальше пойдёшь учиться.
Катя немного помолчала.
Потом кивнула.
— Хорошо, мам. Олегу ведь тоже ещё доучиться надо.
И больше никогда к этой теме не возвращалась.
Ни единого упрёка.
Мария Дмитриевна годами ожидала, что дочь когда-нибудь всё же вспомнит эту несправедливость.
Однажды даже сама попыталась завести разговор.
Но Катя только отмахнулась:
— Мам, перестань. Всё у меня нормально.
«Нормально» — это была однокомнатная съёмная квартира на окраине Полтавы, которую Катя арендовала уже восьмой год.
Работа бухгалтером в небольшой фирме, торговавшей строительными материалами.
Одиннадцатилетняя дочь Соломия — серьёзная девочка с аккуратными косичками.
Муж ушёл от Кати, когда малышке не исполнилось и трёх лет.
С тех пор всё она тянула одна.
Родителей Катя навещала каждую неделю.
Не потому, что её просили.
Просто в субботу утром садилась вместе с Соломией в маршрутку и ехала в деревню.
То рыбу привезёт.
То лекарства.
То новые занавески на кухню, потому что, как она говорила:
— Ваши уже совсем выцвели.
Она настроила матери смартфон и терпеливо, уже в третий раз, показывала, как отвечать на видеозвонок.
Когда в августе температура поднялась почти до сорока, привезла родителям вентилятор.
А потом ещё целый час ругала отца за то, что тот полез на крышу самостоятельно менять шифер.
Мария Дмитриевна иногда незаметно совала дочери в карман куртки пятьсот гривен.
Но уже в следующую субботу находила эти же деньги в сахарнице.
— Катя, ну зачем ты постоянно так делаешь?
— Мам, у вас какая пенсия? Вот и купите себе что-нибудь. Я работаю, у меня есть.
А Олег…
Олег обычно звонил по праздникам.
На день рождения отца присылал картинку в мессенджере — блестящий торт, цветы и какая-нибудь стандартная подпись.
Приезжал раз в год летом, обычно всего на пару дней.
Инна, его жена, выходила из машины в белоснежных кроссовках и первым делом спрашивала:
— А вайфай у вас нормальный есть?
Весной Тимофей Иванович решил покрасить забор и ставни.
Сам уже не справлялся — спина постоянно болела.
Мария Дмитриевна позвонила сыну.
— Олежка, приезжай на выходных, помоги папе. Там работы на один день, если вдвоём делать.
— Мам, не знаю. Мне надо с Инной поговорить. У нас вроде планы какие-то были.
— Какие ещё планы, сынок? Отцу семьдесят два года.
— Мам, ну я же сказал, поговорю. Перезвоню.
Позвонил он вечером.
Голос был вроде бы виноватый, но звучал так, будто вся речь была заранее приготовлена.
— Не получится, мам. Инна уже забронировала базу отдыха, предоплату внесли. Может, наймёте кого-нибудь? Я могу гривен триста перевести.
Мария Дмитриевна тихо сказала:
— Не надо.
И закончила разговор.
А в субботу ровно в восемь утра возле калитки уже стояла Катя.
В старых джинсах, с двумя новыми кисточками, которые купила по дороге.
Они с отцом красили забор до самого вечера.
Соломия подавала им банки с краской и напевала песни из мультфильмов.
Когда стемнело, Тимофей Иванович сидел на крыльце, смотрел на свежевыкрашенный зелёный забор и долго молчал.
Потом тихо сказал жене, чтобы Катя из кухни не услышала:
— Мария… А ведь мы когда-то даже не спросили её, чего она сама хочет.
Мария Дмитриевна ничего не ответила.
Только медленно кивнула.
Квартиру в Полтаве — ту самую, которую когда-то сдавали студентам, чтобы оплачивать учёбу Олега, — родители много лет считали будущей собственностью сына.
Так уж повелось в семье.
— Олегу останется. У него сын растёт, — говорил Тимофей Иванович ещё лет десять назад.
Катя это слышала.
И ни разу ничего не сказала.
В июле Олег с Инной приехали неожиданно.
Без предупреждения.
В обычную среду.
Привезли торт и дорогой кофе в зёрнах, хотя кофемашины у родителей никогда не было.
Сели за стол.
После второй чашки чая Олег начал издалека.
— Мам, пап, мы тут подумали… Квартира ведь всё равно потом мне останется. Может, оформим её сейчас? Чтобы потом не бегать по нотариусам. Нам как раз нужно её продать, немного добавить и купить в Киеве квартиру побольше. Артём скоро учёбу закончит, потом жениться захочет.
Тимофей Иванович медленно отставил чашку.
— А нас с матерью ты когда будешь навещать? До того как оформим или уже после?
— Пап, ну зачем ты так? Я же приезжаю.
— Раз в году.
Инна положила ладонь мужу на колено и улыбнулась своей привычной улыбкой, от которой Марии Дмитриевне всегда становилось почему-то неуютно.
— Тимофей Иванович, вы же понимаете, у нас работа, Киев, совершенно другой ритм жизни.
На том разговор и закончился.
Отец сказал, что подумает.
Олег пожал плечами.
Инна вышла на улицу кому-то звонить.
А ближе к вечеру Мария Дмитриевна отправилась в летнюю кухню за банкой вишнёвого варенья, чтобы дать детям с собой.
Дверь была слегка приоткрыта.
За ней, на лавочке под виноградной лозой, сидели сын с невесткой.
Мария Дмитриевна остановилась, потому что услышала своё имя.
— …да куда они денутся, — говорила Инна. — Отец упрямый, но всё равно подпишет. Главное, чтобы твоя Катька раньше времени им в голову ничего не вложила.
— Катька ничего не вложит, — лениво отозвался Олег. — Она у нас правильная, святая. Пусть себе ездит сюда, возится с ними, картошку копает. Ей всё равно делать особенно нечего. А квартира моя. Мне её ещё со школы обещали.
— А если им совсем тяжело станет? Кто-то ведь должен будет ухаживать.
— Катька и будет ухаживать. Не я же из Киева сюда мотаться стану. В крайнем случае найдём какой-нибудь хороший пансионат. Сейчас их полно.
Мария Дмитриевна очень осторожно поставила банку на подоконник, чтобы стекло случайно не звякнуло.
И так же тихо вернулась в дом.
В ту ночь они с Тимофеем почти не спали.
Мария Дмитриевна пересказала мужу услышанный разговор слово в слово.
Он молча слушал, глядя в потолок.
Потом произнёс только одно:
— Значит, «Катька будет ухаживать».
Утром Олег с Инной уехали.
Мать вынесла им варенье.
Обняла сына, как всегда.
Он даже не заметил, насколько прямо и спокойно она держится.
А уже в понедельник Тимофей Иванович надел выглаженную рубашку, тщательно побрился и вместе с женой поехал в Полтаву к нотариусу.
Через неделю они попросили Катю приехать не в субботу утром, как обычно, а в пятницу вечером.
На столе лежала папка с документами.
Тимофей Иванович подвинул её к дочери.
— Что это, пап?
— Квартира.
Он немного помолчал.
— Теперь твоя. Мы дарственную оформили.
Катя долго не решалась даже прикоснуться к папке.
Потом медленно подняла глаза на родителей.
В её взгляде было столько растерянности, что Мария Дмитриевна не выдержала и отвернулась к окну.
— Вы что… А как же Олег? Вы ведь всегда говорили, что квартира ему.
— Говорили, — тихо сказала мать. — Мы много чего говорили, Катенька. И очень многого не замечали. Прости нас. За техникум. За то старое пальто. За всё.
— Мам, да что ты…
— Помолчи, — неожиданно сказал отец.
И взял дочь за руку своей большой шершавой ладонью.
— Хоть один раз позволь нам сделать что-то сначала для тебя. Соломии нужна своя комната. А тебе нужен дом, из которого никто не попросит съехать посреди зимы, как это было в прошлом году.
Катя заплакала.
Совсем тихо.
По-детски.
Закрыв лицо руками.
Соломия подошла сзади и обняла маму за шею.
Она ещё не до конца понимала, что произошло.
Но чувствовала, что произошло что-то очень хорошее.
Олег узнал обо всём примерно через месяц.
Позвонил не он.
Позвонила Инна.
— Мария Дмитриевна, вы вообще понимаете, что сделали? Вы же всегда Катю любили больше, это все знали! Олег столько лет рассчитывал на эту квартиру, а вы…
— Инна, — спокойно остановила её Мария Дмитриевна. — Катю мы как раз любили меньше. Вот в этом правда. Только поняли мы это слишком поздно. А банку варенья из летней кухни я тогда вам так и не отдала. Потому что услышала весь ваш разговор под виноградом.
На другом конце провода наступила тишина.
Потом Инна холодно сказала:
— Ну тогда не ждите больше ни нас, ни Артёма.
И отключилась.
Мария Дмитриевна ещё несколько секунд держала телефон в руке.
Ей было больно.
Она не пыталась убедить себя в обратном.
Сын всё равно оставался сыном.
На подоконнике по-прежнему стояла фотография с его выпускного вечера.
Олег в том самом костюме, за который они с Тимофеем когда-то отдали почти половину месячной зарплаты.
Но рядом теперь появилась ещё одна фотография.
Катя и Соломия стоят возле двери полтавской квартиры.
У Кати в руке новый ключ.
И впервые за много лет дочь улыбается так спокойно, будто ей больше никуда не нужно торопиться.
В субботу утром калитка снова скрипнула примерно в половине девятого.
— Мам! Пап! Я приехала! Ну-ка показывайте, что у вас там опять с крышей! — донёсся со двора Катин голос.
Тимофей Иванович улыбнулся.
Поднялся со стула.
И пошёл открывать дочери калитку.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)