Яма была глубиной примерно с ведро. А внутри, словно в удобном кресле, сидел Петрик, перепачканный чернозёмом до самых бровей, и смотрел на Веру Сергеевну с таким видом, будто ожидал заслуженной благодарности за прекрасно выполненную работу.
Вера вышла во двор за молоком. Молочник Степан каждое утро ровно в семь оставлял бидончик на скамейке возле калитки, и она всегда успевала забрать его до того, как солнце начинало припекать. Но сегодня бидон так и остался стоять на месте. Потому что Вера замерла возле цветочной клумбы с пустым кувшином в руках и пыталась пересчитать кусты.
Хотя считать, по правде говоря, было уже почти нечего. Семь сортовых пионов, которые она ещё в феврале тщательно выбрала в каталоге питомника, с нетерпением дожидалась их доставки до апреля, а затем высаживала, добавляя в каждую лунку горсть перепревшего навоза, теперь валялись на земле. Корнями кверху, а вокруг до самой дорожки были разбросаны комья чернозёма. Три куста пока оставались нетронутыми. Однако возле них уже виднелись свежие борозды: судя по всему, Петрик только вошёл во вкус.
— Тамара! — закричала Вера так громко, что сидевшие на заборе воробьи разлетелись в разные стороны. — Тамара, забери своего землекопа! А то я сейчас выдам ему лопату и официально устрою на работу!
Дверь соседнего дома открылась не сразу. Тамара Петровна появилась на крыльце в цветастом халате и галошах, надетых на босые ноги. Посмотрела сначала на Веру, потом на разорённую клумбу, а затем на Петрика. Тот радостно завилял хвостом.
— Чего ты с самого утра раскричалась? — недовольно спросила соседка. — Ребёнка перепугаешь.
— Ребёнка?! — Вера от возмущения даже поставила кувшин на землю. — Твой ребёнок выкопал мне семь кустов по четыреста гривен каждый! Петрик уничтожил почти все мои пионы! А ты ещё его защищаешь!
— Не все, — невозмутимо уточнила Тамара. — Вон три штуки стоят.
— Пока ещё стоят!
— Он ведь не специально. Молодой ещё, любопытный. Ты в его возрасте, наверное, тоже любила что-нибудь раскапывать.
— Тамара, ему уже два года!
— Ну вот. Совсем ребёнок.
Соседками они оставались уже тридцать два года. С тех самых пор, как Вера вернулась в материнский дом на окраине села, чтобы пожилая мама не оставалась одна. Тамара к тому времени давно обосновалась за соседним забором, в доме своего отца, и переезжать куда-либо совершенно не собиралась.
За прошедшие годы они успели перессориться, кажется, из-за всего, что только может стать причиной конфликта между двумя женщинами с одинаково упрямыми характерами и общим забором. Из-за границы участков: Тамара была убеждена, что когда-то межевой колышек стоял на полметра ближе к Вериной хате, поэтому каждую весну выходила проверять расстояние рулеткой. Из-за яблони-папировки, которая росла на Тамариной территории, но затеняла Верины помидоры. Из-за петуха Веры, начинавшего кукарекать в половине четвёртого утра. Хозяйка утверждала, что у птицы просто такой распорядок дня. Тамара возражала, что у него напрочь отсутствует совесть.
Мирились соседки с той же завидной регулярностью. Ко дню рождения Тамары Вера непременно пекла ореховый торт, а на Верины именины Тамара приносила целую кастрюлю гречаников. После этого несколько недель на улице царили тишина и согласие. Пока не возникал очередной повод для перепалки.
Петрик появился два года назад. Тамарина кума принесла его в корзине из-под яиц: самого маленького щенка из помёта, серого, лохматого, с белым пятнышком на груди и настолько невинными глазами, что даже Вера тогда не удержалась и погладила малыша. Имя Тамара придумала сразу.
— Носом вертит точь-в-точь как мой отец, когда ему что-нибудь не нравилось, — объяснила она. — Папа тоже был упрямый, словно гвоздь. Пусть хоть кто-то в этом доме снова будет Петром.
Однако невинный взгляд оказался едва ли не единственным безобидным качеством Петрика. За два года он успел сгрызть Тамарины тапочки, веник в летней кухне, ремешок сумки почтальона и половину Вериной простыни, которую сушили на верёвке. Но сильнее всего на свете Петрик обожал рыть землю. Причём почему-то не в собственном дворе, где Тамара специально разрыхлила для него участок за сараем, а именно под Вериным забором, где почва была тёмной, рыхлой и пахла весной.
Поэтому тем утром Вера предъявила соседке ультиматум.
— Либо держишь его на привязи, либо возмещаешь стоимость каждого уничтоженного куста.
— На цепи он сидеть не станет, — отрезала Тамара. — Он тебе не поросёнок, чтобы в загоне его запирать.
— Тогда возвращай деньги.
— За что деньги? Ты сначала докажи, что это он натворил.
Вера молча указала пальцем вниз.
Петрик сидел возле Тамариной галоши с мордой, измазанной землёй почти до глаз, и держал в зубах корешок пиона.
После этого соседки до самого вечера не обменялись ни словом.
Вечером Вера снова высадила выкопанные кусты, подсыпала свежей земли, хорошенько полила и ещё долго стояла возле клумбы.
Именно здесь когда-то рос мамин пион. Огромный, занимавший почти половину цветника, с густыми тёмно-малиновыми цветами. Каждую весну бутонов распускалось столько, что мама раздавала букеты всем соседям на улице. Мамы не стало четырнадцать лет назад, а пион продолжал расти. Только в последние годы куст начал вырождаться, цветы стали мельче, и этой весной Вера наконец решилась его пересадить. Осторожно выкопала, поместила в большой горшок и поставила за сараем, а освободившееся место заняла новыми сортовыми саженцами из питомника.
— Ты уж не обижайся, мамочка, — прошептала она тогда, уплотняя землю вокруг молодых растений. — Пусть здесь теперь будет красиво.
И вот теперь вся эта красота лежала кучками вдоль дорожки.
На следующее утро Тамара пришла сама. Не к калитке, а прямо к забору, возле которого Петрик проделал себе лаз. Издалека показала новый ошейник.
— Кожаный, с колокольчиком. Теперь хотя бы услышишь, когда он пробирается к тебе.
— И что мне с того, что услышу? — проворчала Вера. — Всё равно ведь не догоню.
Звон колокольчика в то утро пришлось слушать почти сразу. Он зазвенел под забором ещё до того, как Тамара успела вернуться на крыльцо, а спустя минуту пёс уже хозяйничал на клумбе.
Причём не возле уцелевших кустов. И даже не там, где земля была наиболее рыхлой.
Петрик снова копал ровно в той же яме, которую Вера накануне тщательно засыпала и полила.
Он работал с таким отчаянным усердием, будто от этого зависела вся его собачья судьба. Земля разлеталась из-под лап двумя фонтанами, колокольчик беспрерывно звенел, Петрик громко сопел, а Тамара уже бежала обратно, придерживая халат обеими руками.
— Петрик! Петрик, немедленно домой!
Но Вера на этот раз кричать не стала.
Она отправилась в сарай, вернулась с лопатой и остановилась возле ямы.
— Ты что задумала? — Тамара замерла посреди двора.
— Хочу выяснить, что он здесь ищет. Второй день подряд рвётся на одно и то же место, словно нефтяное месторождение обнаружил.
Увидев лопату, Петрик уселся на краю ямы и с любопытством склонил голову набок. Всем своим видом показывал: наконец-то хоть кто-то понял, что нужно делать.
Вчерашняя рыхлая земля поддавалась легко. На глубине одного штыка почва стала плотнее и темнее. Ещё половина штыка — и лезвие неожиданно наткнулось на что-то твёрдое.
Раздался глухой металлический звон, похожий на звук пустого ведра.
Вера застыла.
Тамара, которая каким-то образом уже оказалась по эту сторону забора, присела на корточки. Как она успела пролезть, Вера так и не поняла.
— Камень?
— Камни так не звенят.
Дальше они разгребали землю руками. Вдвоём, плечом к плечу, словно впервые за все тридцать два года соседства оказались настолько близко друг к другу. Тамара отбрасывала комья земли, Вера осторожно поддевала края находки, а Петрик пытался помогать и лишь мешал обеим.
Спустя несколько минут они извлекли из земли небольшую ржавую жестяную коробочку из-под леденцов. На крышке ещё можно было различить почти стёршийся рисунок: девочка в платочке с корзинкой черешен.
Крышка никак не открывалась.
Вера сходила на веранду за ножом, поддел край, и наконец металл поддался с сухим щелчком.
Внутри лежали несколько фотографий, серебряный медальон на тонкой цепочке и конверт. Всё было заботливо завёрнуто в кусочек клеёнки. Бумага успела пожелтеть, но не размокла. Кто-то очень старался сохранить содержимое коробочки от времени и сырости.
Вера достала верхнюю фотографию и надолго замолчала.
На снимке возле реки стояла молодая девушка с длинной косой через плечо, в светлом платье в горошек. Она смеялась, щурясь от яркого солнца.
Вера узнала эту улыбку.
Узнала косу, которую позднее помнила уже совершенно седой.
И узнала ткань в горошек: из того самого платья мама когда-то сшила ей, ещё маленькой девочке, фартук.
— Это моя мама, — наконец произнесла Вера. — Здесь ей, наверное, лет восемнадцать.
Рядом с девушкой стоял высокий парень в вышиванке. Непослушный чуб торчал вверх, руки были засунуты в карманы.
Он даже не смотрел в объектив.
Он смотрел только на Вериную маму.
Этого молодого человека Вера никогда раньше не видела. И мама ни разу о нём не рассказывала.
Она уже собиралась сказать об этом вслух, когда услышала рядом тихий испуганный вздох Тамары.
Соседка держала в руках конверт.
На нём аккуратным, старательным почерком было написано:
«Петру Ковальчуку. Лично в руки».
— Это папа, — едва слышно прошептала Тамара. — Вера… Это ведь мой отец.
Они присели на скамейку возле забора.
На ту самую, где когда-то любил проводить вечера Тамарин отец.
И только теперь Вера вспомнила, что он всегда садился лицом к их двору. Раньше ей казалось, что оттуда просто удобнее любоваться закатом.
Медальон открылся без усилий.
Внутри не оказалось ни фотографии, ни локона волос. Только две выгравированные буквы — «Г» и «П» — и дата: 1961 год.
— Ганна и Пётр, — тихо сказала Вера. — Мою маму ведь Ганной звали.
— Я помню, как звали твою маму, — ответила Тамара. — Она меня вареники лепить учила, пока моя мать на базар ездила.
Конверт оказался незапечатанным.
Внутри лежал один клетчатый листок, вырванный из школьной тетради.
Читать взялась Тамара: Вера оставила очки дома, а сил идти за ними сейчас совершенно не было.
«Петрусь.
Я долго думала, каким образом передать тебе это письмо, а потом поняла, что никогда его не отдам. Потому что ты прочитаешь, придёшь ко мне, и твой отец снова поссорится с моим из-за того колышка на границе участков. Только теперь они разругаются уже навсегда.
Мой папа сказал, что никто из нашего двора не выйдет замуж за человека по ту сторону забора. Твой отец сказал то же самое.
Я не могу ослушаться папу, Петрусь. Ты ведь знаешь мой характер.
Медальон, который ты подарил мне на Купалу, оставлю здесь. Носить его не смогу, а вернуть тебе не хватит сил. Фотографии тоже спрячу.
А сверху посажу пион, который ты принёс из сада своей бабушки.
Если цветок приживётся, значит, всё, что между нами было, случилось не напрасно.
Будь счастлив.
И оставайся рядом, если сможешь. Мне будет спокойнее от одной мысли, что ты живёшь за соседним забором.
А может быть, когда-нибудь наши дети будут смеяться над тем, что из-за узенькой полоски земли шириной всего в ладонь мы так и не смогли стать одной семьёй.
Пусть хотя бы они между собой не ссорятся.
Твоя Ганя».
Тамара медленно опустила письмо на колени.
Обе долго молчали.
Во дворе Веры закукарекал петух — как всегда, совершенно некстати. Но на этот раз никто даже не подумал возмущаться.
— Полоска земли шириной в ладонь, — задумчиво повторила Вера. — Тамара, да ты ведь каждую весну именно её рулеткой измеряешь.
— А ты каждую весну обвиняешь меня, будто я по ночам передвигаю межевой колышек, — Тамара улыбнулась сквозь слёзы. — Тридцать два года, Верочка. Мы с тобой тридцать два года выясняли, кто из нас прав. А они ведь из-за того же самого…
Она не смогла договорить.
Вера неловко обняла соседку за плечи. Раньше ей никогда не приходилось делать ничего подобного.
И Тамара не отстранилась.
— Знаешь, что папа говорил каждую весну? — спросила она, вытирая глаза рукавом халата. — Что самые красивые пионы на всей улице растут у Ганны. А я думала, он специально поддразнивает мою маму, потому что у неё пионы никак не приживались.
Вера внезапно поднялась.
— Подожди меня.
Она почти бегом направилась за сарай.
Мамин пион, выкопанный месяц назад и пересаженный в горшок, стоял в дальнем углу. Выглядел он немного поникшим, но оставался живым.
И на его веточках впервые за несколько последних лет набухли три крупных, крепких бутона.
Вера присела рядом и долго смотрела на них.
— Прости меня, мамочка, — тихо прошептала она. — Я ведь ничего не знала.
Тем же вечером старый мамин пион вернули на прежнее место.
Копали вместе.
Тамара принесла собственную лопату, потому что Верины инструменты, по её мнению, были совершенно тупыми.
И Вера даже не попыталась возразить.
Новые сортовые пионы из питомника она рассадила вдоль общего забора. Половину кустов оставила со своей стороны, а остальные высадила у Тамары.
— Ты что делаешь? — удивилась соседка. — Они же по четыреста гривен каждый стоят!
— Считай, что ты уже расплатилась, — ответила Вера. — Твой Петрик нашёл то, чего мы с тобой и за сто лет никогда бы не обнаружили.
А в воскресенье Тамарин зять, которого позвали помочь «буквально на часок», прорезал в общем заборе небольшую калитку.
Деревянную, аккуратную, с защёлкой с обеих сторон.
Чтобы соседки могли беспрепятственно ходить друг к другу на чай.
И чтобы Петрику больше не приходилось пробираться под забором.
Хотя он, разумеется, продолжал пользоваться старым лазом.
Фотографию возле реки Вера вставила в рамку и поставила на кухне.
Медальон Тамара долго рассматривала, осторожно поворачивая в пальцах. Потом вернула его в старую жестяную коробочку из-под леденцов.
— Пусть остаётся там, где его когда-то оставили Ганя и Петрусь, — сказала она. — То есть у нас обеих.
Договорились хранить коробочку по очереди: один месяц у Веры, следующий у Тамары.
Письмо перечитывали так часто, что уже через неделю клетчатый листок начал протираться на сгибах.
Соседки сидели на скамейке, каждая в своих очках.
Тамара читала вслух, а Вера поправляла её, когда та сбивалась, потому что уже выучила каждую строчку наизусть.
И именно в тот момент, когда прозвучали слова «Пусть хотя бы они между собой не ссорятся», из-под яблони донёсся знакомый звон колокольчика и шорох разбрасываемой земли.
Обе женщины одновременно подняли головы.
Под старой папировкой — той самой яблоней, из-за которой они когда-то столько ругались, — Петрик с невероятным воодушевлением рыл новую яму.
— Тамара, — медленно произнесла Вера, снимая очки. — А твой отец случайно ничего не закапывал под этой яблоней?
Тамара задумалась ровно на секунду.
— Неси лопату.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)