В ящике под полотенцами Елена Степановна хранила тетрадку в клеточку. Самую обычную, тонкую, с таблицей умножения на последней странице.
В неё она целый год записывала то, что хотела рассказать сыну. Что груша возле погреба уродила так щедро, что одну ветку пришлось подпирать сапой. Что внук Клавдии уже успел жениться, а она всё ещё помнит его мальчишкой, который едва дотягивался до дверной ручки. Что зимой в сенях промерзал угол, и она заткнула его старой телогрейкой, а весной всё-таки думает позвать мужиков, чтобы посмотрели — может, там работы всего на пару дней, а может, и на всё лето.
Писала мелким наклонным почерком, через строчку, чтобы места было побольше.
Раз в году, четырнадцатого сентября, на её подоконнике звонил телефон. Кнопочный, в резиновом чехле, купленный лет десять назад внуком соседки.
— Мам, с днём рождения. Как здоровье?
— Да ничего, сынок. Давление вот немного…
— Ну значит, нормально. Ты там держись.
— Юрочка, а ты хоть ешь вовремя? Ты ведь всегда худой был.
— Ем, мам. Всё, меня на совещание зовут. Пока.
Три минуты. Иногда четыре.
Тетрадь так и оставалась лежать в ящике. Она доставала её уже в ноябре — дописать, что одна курица вдруг повадилась нестись не в сарае, а под забором в бурьяне.
Соседки её сына обсуждали. Особенно Клавдия — женщина прямолинейная, убеждённая, что правду нужно говорить человеку в лицо и желательно погромче.
— Двадцать пять лет, Ленка! За двадцать пять лет можно было хоть раз приехать.
— У него работа такая, Клава. Компьютеры. Ты просто не понимаешь.
— Конечно, не понимаю. Зато понимаю, что мать одна в доме сидит.
Елена Степановна на это ничего не отвечала. Брала ведро и шла к козе. А что тут скажешь, если он у неё один.
Над рукомойником висел календарь — тот самый, который дают в аптеке вместе с таблетками. Елена Степановна карандашом зачёркивала дни. Не до Нового года и не до Пасхи — до четырнадцатого сентября.
Жила она в селе, в самом конце улицы, где асфальт заканчивался и начиналась глина. Магазин был один, возле колонки. Там же находилась остановка: автобус ходил через день, а если дорога раскисала — мог вообще не приехать.
Хозяйство небольшое: коза Мушка и десяток кур. Со всем справлялась сама, без жалоб. Смотрела на людей немного исподлобья, отчего чужие смущались, а свои давно привыкли.
Юрий уехал много лет назад. Выучился на инженера, а потом стал тем, кого в деревне называли просто: «за компьютером работает», а она произносила с гордостью, почти по слогам: про-грам-мист. Осел в городе, купил квартиру в кирпичном доме возле реки. Когда-то в молодости женился. Пожили недолго — и разошлись. Детей не было.
Последний раз он приезжал ещё при живом отце.
С тех пор — звонок в сентябре и открытка к Новому году, где его рукой выведены два слова: «Маме. Юрий».
Адрес сына она знала наизусть, хотя была у него всего один раз. Четвёртый этаж, лифта нет. Запомнила потому, что тогда на лестнице ей стало дурно и она считала пролёты, чтобы отдышаться. А бумажку с адресом на всякий случай всё равно держала в коробке с документами, рядом с квитанциями за газ.
В то утро она поднялась раньше обычного.
Подмела пол, протёрла клеёнку, надела чистую кофту — ту самую, что висела отдельно, для больницы и гостей. Положила телефон на подоконник рядом с футляром для очков. Села ждать.
До обеда не волновалась, потому что Юрий обычно звонил в перерыв, когда половина рабочего дня уже была позади.
Обед прошёл. Она разогрела борщ, поела почти через силу, постоянно поглядывая в сторону окна. Помыла тарелку. Снова села. Потом поднялась, поправила занавеску, хотя та и так висела ровно. Вышла во двор, посмотрела, не собирается ли дождь, хотя небо было ясное, сентябрьское, с таким прозрачным воздухом, что слышно, как через три дома лает собака.
Телефон молчал даже вечером.
Сначала она рассердилась. Ну как так? Один день в году, всего один.
Потом сама себя успокоила: с кем не бывает. Заработался. Может, срочная работа, может, даже обед пропустил.
А после начала думать иначе. Потому что забыть он не мог. За все годы не пропустил ни разу — даже тогда, когда, по его словам, всё дома пошло наперекосяк, даже когда сам болел и несколько дней не вставал с постели.
Елена Степановна набрала его сама. Делала она это крайне редко — стеснялась, боялась помешать.
Гудки шли. Длинные, одинаковые, пустые. Сердце забилось так сильно, что пришлось присесть.
Откуда ей было знать, что телефон сына лежит в пакете с личными вещами, запертый в шкафчике больничной палаты, и звонит впустую.
Она убрала трубку от уха, посмотрела на экран и набрала ещё раз. Всё то же самое.
В ту ночь Елена Степановна почти не спала. Вставала, пила воду, включала свет, брала телефон в руки и снова клала его на стол. А под утро поняла одну простую вещь: дело не в обиде и не в том, что сын забыл.
Случилась беда. Она почувствовала это так же ясно, как чувствуют, что в доме остыла печь.
Утром растопила печь, подоила Мушку. Молоко перелила в бутылку, а остаток понесла Клавдии.
Та открыла дверь в халате, с платком на плечах.
— Вот тебе молоко. И Мушку, Клава, подои пока без меня. Всё себе забирай.
— Ты куда это собралась? — Клавдия даже рот раскрыла.
— В город. К сыну.
— Так он же тебя не звал.
— А мне приглашение не требуется, — ответила Елена Степановна и пошла домой.
Достала из коробки бумажку с адресом. Потом из-под полотенец вынула жестяную коробку из-под конфет, где лежали деньги, отложенные на дрова. Сумма небольшая, но всё же была. Переложила купюры в носовой платок, завязала узлом и спрятала за пазуху.
Уже у двери остановилась, вернулась к ящику и положила в клеёнчатую сумку тетрадь в клеточку. Зачем — сама не понимала.
До остановки шла минут десять, автобус ждала ещё двадцать. Ехала почти полтора часа, смотрела в окно на скошенные поля и старалась отгонять дурные мысли.
Может, простыл? Может, куда-нибудь уехал, где связи нет? Но тогда телефон был бы выключен. А здесь гудки идут…
В городе вышла возле рынка, где женщины продавали поздние астры и тыквенные семечки. Немного постояла, чтобы собраться с мыслями. За эти годы город сильно изменился, и она, деревенская, почувствовала себя потерянной среди машин, вывесок и людей.
Потом подошла к молодой продавщице и спросила, как пройти к реке, к кирпичным домам.
Та махнула рукой, объяснила дорогу. Елена Степановна пошла, считая перекрёстки так же, как когда-то считала лестничные пролёты.
Дом узнала сразу. Тяжёлая дверь подъезда, тот же сыроватый запах внутри. Поднялась на четвёртый этаж, держась за перила и останавливаясь на каждой площадке.
Позвонила. Тишина. Нажала кнопку ещё раз, подольше. За дверью никто не отзывался.
И тут из соседней квартиры вышла женщина — с распущенными волосами, в тапочках на босу ногу.
— Вы к Юрию Петровичу?
— К сыну. Я его мать.
Лицо женщины сразу изменилось. И по этому лицу Елена Степановна поняла всё ещё раньше, чем та успела заговорить. Ноги стали ватными, пришлось опереться спиной о стену.
— Ой, господи… Так его же увезли, родная. Дня три назад. Сердце прихватило, прямо здесь на лестнице осел, я скорую и вызвала. Забрали. Он ведь один живёт, ни жены, никого. Я передачу носила, но меня к нему не пустили. Говорят, не родственница, документов нет.
— Где больница? — только и спросила Елена Степановна.
Больница находилась на окраине города, за мостом. Длинное здание, во дворе тополя уже почти облетели, а мокрые листья лежали на асфальте тёмными пятнами.
Елена Степановна пошла пешком. Автобуса ждать не было сил, а на такси пожалела денег. Не для себя же берегла — ему, на лекарства, на всё, что понадобится.
В приёмном отделении молоденькая медсестра долго не могла понять, чего от неё хотят. Елена Степановна снова и снова повторяла фамилию сына, показывала бумажку с адресом, хотя адрес здесь вообще ни при чём.
Наконец мимо проходила пожилая врач и остановилась.
— Мать? — переспросила она и внимательно посмотрела на неё. — Хорошо, что приехали. Мы третий день пытаемся найти хоть кого-нибудь из родственников. Когда он ненадолго пришёл в себя, повторял только «работа» и «мама». Телефон запаролен, контакты посмотреть не смогли, а номеров он не помнит.
— Он жив? — Елена Степановна крепко вцепилась в ручку сумки.
— Жив. Операцию перенёс тяжёлую, но, думаю, выкарабкается. Потом будет долгая реабилитация. Пойдёмте. Только ненадолго и сильно его не тревожьте.
Ей выдали халат, велели надеть бахилы. Елена Степановна мелкими шагами шла по коридору вслед за врачом и растерянно оглядывалась. Сама она почти не болела, по больницам ходила редко, и от запаха хлорки становилось неловко, будто она здесь чужая и кому-то мешает.
Палата оказалась небольшой, на четыре места. Три кровати стояли возле окна, четвёртая — в углу. На ней, повернувшись лицом к стене, лежал мужчина.
Она узнала бы его среди тысячи. Только вот затылок совсем седой. Когда он успел так поседеть, её мальчик?
— Юра, — тихо позвала она. — Сынок.
Плечо под одеялом вздрогнуло, но мужчина не повернулся. Несколько секунд лежал неподвижно, словно решил, что ему послышалось. Потом медленно, с трудом, повернул голову.
Лицо бледное, небритое, глаза глубоко запали.
— Мама? — наконец выговорил он. — Ты как… Ты откуда?
— Да приехала вот, — Елена Степановна пододвинула табурет и села рядом. — Ты четырнадцатого не позвонил. Я и поняла.
Юрий снова хотел отвернуться к стене. Она увидела, как напряглись желваки на его лице.
— Не надо было тебе ехать. Мам, ну зачем ты в такую дорогу? Я бы сам… Оклемался бы и дал знать.
— Затем, Юра. Я твоя мать.
Он долго молчал. Потом, не отрывая взгляда от потолка, сказал:
— Я тут третий день лежу. Один. И всё думаю: если что случится, ведь никто даже не узнает. Семьи нет. На работе разве через неделю заметят, что не прихожу.
Не договорил.
— А я приехала, — сказала она. — И правильно сделала. Знала бы раньше — приехала бы раньше.
Елена Степановна взяла сына за руку. Ладонь была холодная, возле запястья синел след от капельницы.
И тут Юрий весь задрожал, тяжело вдохнул — и заплакал. Так горько, что у матери сердце будто перевернулось.
Она молча гладила его по голове. А что тут скажешь.
— Мама, — всхлипывал он, — мам, прости меня. Столько лет… Один раз в году… По три минуты тебе уделял. Стыдно мне, мам.
— Тише, тише, — говорила она. — Помолчи, сынок. Не нужно сейчас ничего говорить. Давай просто немного посидим молча, хорошо?
Конечно, ей тоже было больно. А как иначе? Столько лет она берегла эти редкие звонки, считала дни, боялась навязываться, боялась мешать его большому городскому существованию. А оказалось, что жизнь эта пустая, что сидит её сын среди своих компьютеров и машин, и даже позвать на помощь некого.
Она поправила ему одеяло. Достала из клеёнчатой сумки бутылку молока и поставила на тумбочку.
— Ему пока нельзя, — сказала медсестра от двери. — Потом, когда доктор разрешит.
— Пусть постоит, — ответила Елена Степановна. — Пусть видит.
Юрий затих. Лежал, смотрел на бутылку и тяжело дышал.
Тогда она достала из сумки клетчатую тетрадь.
— Я тебе тут кое-что почитаю. Ты можешь не слушать, если не хочешь. Просто спи.
И начала читать. Тихо, с середины, как попадалось.
О том, что груша в этом году уродила так сильно, что ветку пришлось подпереть сапой, а она наварила варенья на целый погреб. Что Мушка весной принесла двоих козлят, и одного пришлось отдать, потому что одной с ними тяжело. Что в сенях промерзает угол и пора всё-таки звать мастеров. Что внук Клавдии женился и теперь у них во дворе стало тихо, хотя раньше этот мальчишка постоянно тряс яблоки с их дерева.
Читала и читала, страницу за страницей, одну мелочь за другой. Всё то глупое, никому будто бы не нужное, что копилось у неё целый год и каждый раз не помещалось в три минуты телефонного разговора.
Юрий слушал с закрытыми глазами. Один раз даже улыбнулся — когда она дошла до яблок.
А потом уснул.
Елена Степановна закрыла тетрадь и положила её на тумбочку рядом с бутылкой молока. Посмотрела на сына — взрослый мужчина, начальник, а сейчас беззащитный, как в семь лет, когда болел ангиной и просил её не выключать свет.
Врач сказала: выкарабкается. Значит, выкарабкается.
А она останется рядом. Козу поручила Клавдии, кур тоже, несколько дней они справятся, а там что-нибудь придумает. Если понадобится — снимет комнату здесь, в городе, чтобы быть ближе. Если нужно будет — и дом закроет, и продаст, если до того дойдёт. Деньги на дрова уйдут на лекарства, а дрова… да что те дрова.
В его квартире, говорила соседка, возле окна отошли обои. Оклемается — она подклеит. Заодно посмотрит, откуда там дует.
Елена Степановна сидела на табурете и держала сына за руку.
А как иначе. Она ведь мать.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)