Каждый вечер ровно в половине седьмого Лея уже ждала возле входной двери. Никто специально не приучал её к этому. Четырёхмесячный щенок лабрадора словно обладал собственными внутренними часами и точно знал: вот-вот загудит лифт, щёлкнет дверной замок и домой вернётся Катя, от которой всегда пахнет хризантемами и влажным осенним воздухом.
Но в тот вторник у двери никто не ждал.
На коврике Леи стоял большой мешок картошки. Тяжёлый, перепачканный засохшей землёй, крепко перевязанный синей бечёвкой. На крючке в прихожей висел красный поводок с маленьким колокольчиком, а возле батареи валялась резиновая уточка, основательно изгрызенная с одного бока.
— Лея? — Катя застыла, держа в руке снятый сапог. — Малышка, ты где?
Из кухни доносился резкий запах клея. Валерий Павлович сидел за столом, покрытым старой газетой, и изо всех сил прижимал кухонной доской отклеившуюся подошву зимнего ботинка. Свекровь, Лидия Филипповна, стояла у раковины спиной к двери и усердно вытирала полотенцем тарелку, которая уже давно была совершенно сухой.
— Валерий Павлович, а где Лея?
Свёкор не спешил отвечать. Сначала поставил ботинок на газету, внимательно осмотрел проклеенный шов и прищурился.
— Нет больше Леи. Отдал я её.
— Как это… отдали?
— Вот так. Хорошему человеку, не переживай. Степану Харитоновичу. Мы с ним каждое лето на рыбалку ездим. У него в деревне собственный дом, просторный двор, внуки на каникулы приезжают. Там собаке будет где побегать. Не то что в наших трёх комнатах на пятом этаже.
Он поднял ботинок и протянул его Кате, словно предъявлял неопровержимое доказательство своей правоты.
— Ты только посмотри! Совершенно новые! Тысячу восемьсот гривен на рынке заплатил, а месяца ещё не относил. Позавчера тапочки сгрызла, вчера антенный кабель, сегодня вот это. Я тебе целую неделю повторял: воспитывай собаку! Говорил или нет?
— Говорили, — едва слышно ответила Катя. — Но она ведь ещё совсем маленькая. У неё зубки меняются…
— Вот пусть у Степана во дворе и меняются. Он мне, между прочим, ещё и мешок картошки дал. Своей, домашней, не магазинной. На всю зиму хватит.
Лидия Филипповна наконец поставила несчастную тарелку на сушилку.
— Валера, я же просила тебя подождать, пока дети вернутся. Надо было сначала с ними поговорить…
— Лида, только не начинай. Я в деревне вырос и прекрасно знаю, что говорю. Собаке в квартире мучение, да и людям никакой нормальной жизни.
Катя молча прошла в спальню и опустилась на кровать, даже не сняв верхнюю одежду. На подушке она заметила маленькую шерстинку. Светлую, коротенькую, почти невесомую, тоньше обычной ниточки.
О собаке Катя мечтала столько, сколько вообще себя помнила. В детстве мама на любые просьбы отвечала одинаково: «Животным в квартире не место. И разговор окончен». Когда Кате было восемь, она однажды подобрала в подъезде бездомного котёнка. Но уже вечером, захлёбываясь слезами, вынуждена была отнести его обратно и оставить на подоконнике между этажами. Потом началась студенческая жизнь в общежитии, за ней последовали съёмные квартиры и комнаты, владельцы которых неизменно указывали в объявлениях крупными буквами: «Без животных».
А в сентябре этого года, когда Кате исполнилось тридцать, Юра неожиданно принёс домой картонную коробку. В крышке были проделаны маленькие отверстия, а сама коробка оказалась перевязана красивой ленточкой, словно праздничный торт. Катя осторожно приподняла крышку, и оттуда выглянуло сонное, тёплое, кругленькое создание с мягкой шерстью, напоминавшей бархат.
— Ты ведь столько лет об этом мечтала, — сказал тогда Юра, обнимая жену со спины. — Теперь больше ждать не придётся.
Имя щенку они придумывали вдвоём, устроившись прямо на полу среди разорванной подарочной упаковки. В тот первый вечер Лея уснула на Катиных тапочках и временами тихонько поскуливала во сне, будто продолжала искать свою маму.
Свёкор тогда лишь недоверчиво хмыкнул: «Ну-ну. Посмотрим, надолго ли вас хватит». Зато Лидия Филипповна тайком угощала малышку кусочками отварной курицы. А когда Катя задерживалась на работе в цветочном магазине, сама выводила щенка во двор и терпеливо ждала под клёном, пока Лея тщательно обнюхает каждый опавший листочек.
Юра вернулся около девяти вечера. Он работал электриком в водоканале, а этой осенью оборудование там постоянно ломалось. Поэтому домой мужчина приходил поздно, совершенно измученный и обычно неразговорчивый.
Катя слышала, как муж снимает обувь в прихожей, как случайно задевает ногой картофельный мешок и раздражённо что-то бормочет. Потом из кухни послышался голос свёкра. Тот долго и уверенно что-то объяснял сыну. После этого в квартире наступила тишина.
Когда Юра наконец заглянул в спальню, Катя уже укладывала одежду в спортивную сумку.
— Кать… Ты что делаешь?
— Уеду к маме на несколько дней. Хочу немного побыть одна.
— Из-за собаки?
Она медленно повернулась к нему. Юра стоял в дверном проёме, уставший, всё ещё в рабочей куртке с эмблемой водоканала, и растерянно смотрел на сумку, словно совершенно не понимал происходящего.
— Послушай, — он устало потёр переносицу. — Отец ведь не хотел ничего плохого. Он искренне думал, что так будет лучше. Может, Лее там действительно понравится? Большой двор, свежий воздух… Я и сам порой сомневался, не поторопились ли мы с собакой. Она ведь постоянно что-нибудь грызёт, а нас с тобой целыми днями нет дома.
Катя не произнесла ни слова. Только смотрела на мужа.
— Ты помнишь, что сказал мне в тот день, когда принёс её домой? — наконец спросила она.
Юра опустил глаза.
— «Больше не придётся ждать», — сама напомнила Катя. — А оказалось, что придётся. Только теперь я даже не понимаю, чего именно должна ждать.
Она застегнула сумку и направилась в прихожую. Сняла с крючка красный поводок. Затем присела и достала из-под батареи погрызенную резиновую уточку. Катя и сама не понимала, зачем забирает эти вещи. Просто оставить их здесь было выше её сил.
Юра наблюдал, как жена неподвижно стоит посреди коридора, сжимая в ладони маленькую резиновую игрушку. Сжимает так сильно, что та издаёт тоненький писк. Обычно стоило уточке пискнуть, как Лея немедленно прибегала из любого уголка квартиры, смешно скользя лапами по ламинату.
Но сейчас на знакомый звук никто не примчался.
Юра резко развернулся и отправился на кухню.
— Пап, где живёт Степан Харитонович?
Валерий Павлович оторвался от вечернего выпуска новостей.
— А тебе зачем?
— Потому что ты отдал чужую собаку. Это был мой подарок Кате. И ты даже не подумал позвонить ни мне, ни ей.
— Юра, я ведь уже всё объяснил…
— Объяснил. А теперь собирайся. Поедем туда вместе, и ты лично расскажешь Степану Харитоновичу, что произошло.
— Сейчас, на ночь глядя? — свёкор даже приподнялся с табурета. — Двадцать пять километров тащиться в такую погоду? Завтра съездите! Ничего с собакой до утра не случится.
— Папа, — Юра говорил настолько спокойно и тихо, что на кухне вдруг стало непривычно тихо. — Мне тридцать три года. За всю жизнь я ни разу не позволил себе грубо с тобой разговаривать. Не заставляй меня начинать. Одевайся.
Валерий Павлович уже открыл рот, собираясь возразить, но к нему подошла Лидия Филипповна. Она молча сняла с вешалки его куртку и протянула мужу.
— Поезжай, Валера, — произнесла она. — Сорок лет я старалась с тобой не спорить. Но сегодня скажу прямо: поезжай.
В прихожей Юра подхватил мешок картошки с Леиного коврика и направился к лифту.
— А картошку-то зачем тащишь? — недовольно пробормотал отец.
— Вернёшь хозяину.
Всю дорогу никто не разговаривал. Дворники разгоняли по лобовому стеклу мелкий осенний дождь, в свете фар мелькали мокрые кленовые листья, а по обе стороны дороги тянулись тёмные поля с редкими огоньками вдали. Юра ехал медленно, внимательно следя за дорогой. Валерий Павлович сидел рядом, сложив руки на коленях и уставившись перед собой. Катя на заднем сиденье нервно наматывала красный поводок на палец.
В деревне пахло печным дымом и влажной прелой листвой. Возле дома, за забором которого возвышался огромный орех, Юра остановил машину и выключил двигатель. Над крыльцом загорелась лампочка. На пороге появился Степан Харитонович, накинувший на плечи тулуп и обутый в резиновые сапоги. В руке он держал фонарик.
— Валерий? Ты чего это среди ночи приехал? Что-нибудь случилось?
Свёкор неуклюже выбрался из машины, постоял немного, переминаясь с ноги на ногу. Катя впервые видела, чтобы Валерий Павлович не мог подобрать слова.
— Стёпа… Тут такое дело. Собака-то не моя оказалась. Невесткина. Сын ей на день рождения подарил. А я… В общем, поторопился.
Степан Харитонович направил луч фонаря сначала на Катю, затем на Юру и неожиданно тяжело вздохнул. Будто уже давно подозревал, что дело закончится именно так.
— А я весь вечер понять не могу, что с ней происходит. Поселил её в летней кухне. Там тепло, печку хорошо протопил, свою старую фуфайку постелил. Кашу с мясом приготовил, даже колбаски нарезал. А она ничего не трогает. Только возле двери сидит и смотрит. Час проходит, второй… Я уже внуку позвонил, похвастался, что к субботе для него щенок будет. А она, выходит, своих хозяев ждала.
Он пересёк двор, подошёл к невысокой пристройке и распахнул дверь.
Лея сидела прямо у порога.
Маленькая, светлая, с печально опущенным хвостиком. Увидев Катю, щенок на мгновение застыл, словно не мог поверить собственным глазам. А потом из его горла вырвался такой необычный звук — тоненький, прерывистый, похожий одновременно на скулёж и радостный смех, — что Степан Харитонович отвернулся и принялся зачем-то долго шарить в кармане тулупа.
Лея рванулась вперёд, запуталась в собственных лапах, кувыркнулась, мгновенно вскочила и со всего разбега бросилась Кате на колени. Женщина опустилась прямо на мокрые доски крыльца, а малышка уже пыталась забраться ей под куртку, крутилась, тыкалась холодным носом в шею, щёки и ладони. Хвостик вилял с такой силой, что раскачивалось всё маленькое тельце.
— Тише, тише, моя хорошая, — шептала Катя. — Я здесь. Я приехала за тобой. Всё хорошо, маленькая, всё хорошо…
Юра присел рядом и осторожно положил ладонь Лее на спину. Потом, не поднимая глаз на жену, тихо произнёс:
— Прости меня. Я должен был сразу тебя поддержать.
Катя ничего не сказала. Лишь придвинулась ближе и прижалась плечом к его плечу.
Тем временем Валерий Павлович молча достал из багажника мешок картошки и поставил возле крыльца Степана Харитоновича.
— Забирай, Стёпа. Нехорошо я поступил.
— Да оставь ты эту картошку! — махнул рукой хозяин. — У меня погреб и без того забит под потолок. Лучше весной поможешь мне лодку просмолить. А с внуком я поговорю. У Гали на другом конце деревни собака недавно ощенилась, завтра схожу узнаю насчёт щенка.
— Нет, — упрямо покачал головой свёкор. — Твоё должно остаться твоим.
После этих слов он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к машине.
Обратно Лея ехала на коленях у Кати, уютно укутанная в её шарф. Поначалу щенок вздрагивал на каждом повороте, то и дело поднимал голову и внимательно смотрел на хозяйку, будто проверял, не исчезла ли она снова. Но постепенно успокоился, свернулся клубочком и сладко засопел.
Примерно на середине пути малышка проснулась, поднялась на задние лапки и с любопытством потянулась носом к плечу Валерия Павловича. Свёкор неподвижно замер. Катя уже собиралась оттащить щенка, но мужчина, даже не поворачивая головы, медленно поднял руку и осторожно почесал Лею одним пальцем под подбородком.
— А у меня в детстве тоже собака была, — неожиданно заговорил он. Голос звучал глухо и непривычно. — Бим звали. Обыкновенный деревенский пёс, лохматый. Отец отдал его людям в соседнюю деревню, потому что он у соседки цыплят гонял. Мне тогда девять исполнилось. Целую неделю я каждый день туда бегал. Шесть километров в одну сторону. Сидел возле чужого забора, а Бим просовывал мне нос между досками. Потом отец сказал: хватит, не позорь меня перед людьми. И я перестал ходить.
Он ненадолго замолчал.
— Думал, уже давно всё забыл. А сегодня в половине седьмого Лида мне говорит: Лея ведь обычно в это время возле двери сидит, Катю с работы ждёт. Я посмотрел на коврик, а там моя картошка стоит… И так мне тяжело стало, что хоть из дома беги. А признаться не могу. Гордость проклятая не позволяет.
Юра ничего не ответил. Только прибавил отопление в салоне.
— Прости меня, Катя, — наконец произнёс Валерий Павлович, продолжая смотреть в тёмное боковое окно. — Поступил я по-свински. Чужим распорядился, будто собственным. А те ботинки… Да пропади они пропадом, ботинки эти!
— Я вам деньги за них верну, — тихонько сказала Катя.
— Ещё чего придумала! Сам виноват, что обувь где попало бросил.
Дома их уже ждала Лидия Филипповна. На плите дымился горячий борщ, а Леин коврик, свежевыстиранный и ещё немного влажный, снова лежал на привычном месте возле входной двери. Рядом стояла мисочка с кашей, в которую свекровь, не удержавшись, добавила кусочки варёного мяса.
В следующую субботу Валерий Павлович самостоятельно отправился на рынок. Вернулся с небольшой обувной тумбой с закрывающимися дверцами, двумя специальными косточками для жевания из зоомагазина и ярким резиновым мячиком. Тумбочку он собрал за один вечер, косточки аккуратно положил на коврик Леи, а мяч долго вертел в ладонях, словно не представлял, что с ним делать.
— Чтобы обувь больше не портила, — буркнул он, старательно избегая чужих взглядов.
А с понедельника ровно в семь утра, когда Катя собиралась выходить на работу, свёкор уже дожидался её в прихожей, полностью одетый.
— Давай поводок. Вам с Юрой всё некогда, а мне всё равно по утрам не спится.
Всего за неделю он научил Лею выполнять команду «сидеть» и подавать лапу. Потом с такой гордостью рассказывал об этом соседям возле подъезда, словно не щенок освоил простые команды, а любимый внук впервые принёс из школы отличную оценку. Когда Катя записала малышку на профилактический осмотр в ветеринарную клинику, Валерий Павлович сам вызвался поехать вместе с ними. А после возвращения целый вечер пересказывал Лидии Филипповне слова ветеринара, который назвал Лею «очень умной девочкой».
Теперь каждый вечер ровно в половине седьмого возле входной двери ждали уже двое. Лея сидела на своём коврике, нетерпеливо постукивая хвостиком по полу. А рядом, на маленькой табуретке, устраивался Валерий Павлович. Разумеется, совершенно случайно. Просто, по его словам, из прихожей лучше слышно радио, которое играет на кухне.
Когда в замке поворачивался ключ, первой навстречу Кате бросалась счастливая Лея.
А следом, немного смущаясь, поднимался со своей табуретки свёкор.
— Ну наконец-то пришла, — привычно ворчал он, забирая у невестки тяжёлую сумку. — А мы тут с ней уже совсем заждались.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)