Её карманы почти никогда не оставались пустыми. Не деньги — пуговица, резинка для волос, короткий огрызок синего карандаша, каштан, фантик от конфеты, сложенный маленьким корабликом. Дети знали простое правило: если вдруг стало грустно, нужно подойти и молча постоять рядом. Рука сама полезет в карман и обязательно что-нибудь оттуда достанет.
Ирина Серафимовна Гаевская проработала в детском саду тридцать восемь лет. Сначала были ясли, потом средняя группа, а последние двенадцать лет — «Пчёлки». Когда-то давно девочка Леночка никак не могла выговорить длинное «Се-ра-фи-мов-на» и придумала своё — «Фимовна». Имя приклеилось намертво. Теперь уже родители тех прежних малышей приводили сюда собственных детей и тоже называли её Фимовной — немного смущённо, но тепло, словно возвращаясь в своё детство.
Своих детей у неё не было. Просто так сложилась жизнь: сначала рядом не оказалось подходящего человека, потом постоянно не хватало времени, а позже казалось, что уже поздно что-либо начинать. Она об этом почти никогда не говорила. За все годы у неё было сто девяносто чужих детей, и каждого она помнила по имени.
Нового заведующего звали Вадим Игоревич. Молодой, лет тридцати пяти, в свитере поверх рубашки. На столе у него стояла кружка с надписью «Лучший руководитель» — вероятно, подарок с прежнего места работы.
— Ирина Серафимовна, присаживайтесь.
Она села.
Он переложил бумаги с одного края стола на другой, потом зачем-то вернул обратно.
— Понимаете, сейчас у нас пересматривается штатное расписание. Оптимизация. Требования к аттестации изменились, вы ведь знаете.
— Знаю.
— Кроме того, появилась необходимость привлекать молодых специалистов, знакомых с современными методиками. Это не лично моё решение, такая сейчас общая политика.
Фимовна смотрела на кружку. На дне оставалось немного чая, а на поверхности плавал размокший листочек мяты.
— Вадим Игоревич, скажите уже прямо.
Он наконец поднял взгляд.
— В конце месяца вас увольняют. Две недели ещё отработаете.
— Мне шестьдесят три.
— Дело совсем не в возрасте, — слишком поспешно ответил он.
Они оба замолчали.
И оба прекрасно всё поняли.
— А кто останется с «Пчёлками»? У Тимофея аллергия на молочное, нигде это не записано, мама мне просто сказала. А Дарина без своей подушки не засыпает, ей её из дома каждый день приносят.
— Мы всю информацию передадим, — сказал Вадим Игоревич и снова уткнулся в бумаги.
Подруга Нина возмущалась два вечера подряд, а потом всё-таки затащила её на юридическую консультацию. Говорила, что здесь наверняка есть нарушения, огромный стаж, есть за что бороться.
Молодой парень в небольшом кабинете над аптекой слушал внимательно, делал записи, потом сказал, что шансы имеются, но дело может затянуться надолго и нервов заберёт куда больше, чем принесёт пользы.
Фимовна поблагодарила его и больше никуда не пошла.
Судиться с детским садом, куда она тридцать восемь лет приносила цветы первого сентября?
С тем зданием, где однажды сама красила веранду, потому что ремонт откладывали уже третий год?
— Нинка, я там столько лет детей учила делиться, — сказала она подруге по телефону. — Как же я теперь пойду туда что-то делить?
Последний рабочий день пришёлся на пятницу.
Дети нарисовали для неё открытку. Точнее, почти всё рисовала Дарина, а остальные поставили каждый по одной цветной точке и страшно этим гордились. На открытке были солнце, дерево и большое синее пятно, которое, по словам детей, изображало Фимовну.
Она сложила в хозяйственную сумку свои вещи: жестяную коробочку с пуговицами, фетрового ёжика, которому почти каждый год приходилось пришивать нос заново, ножницы с зелёными ручками.
Тридцать восемь лет — и всего одна сумка.
Не такая уж тяжёлая.
Уже возле двери её догнал Матвей.
— Фимовна, а вы завтра придёте?
— Нет, солнышко. Завтра суббота, ты дома будешь.
— А послезавтра?
Она присела перед ним. Колени давно протестовали против таких движений, но она всё равно присела.
— Послезавтра к вам придёт другая тётя. Хорошая. Вы обязательно подружитесь.
— Я не хочу другую.
— А ты сначала попробуй. Знаешь, иногда бывает так: думаешь, что совсем не хочешь, а потом оказывается, что даже очень.
Он размышлял секунды три, а затем вынес свой окончательный четырёхлетний вердикт:
— Нет.
Домой она шла пешком все четыре остановки, а сумка с пуговицами на каждом шаге стукалась о ногу.
Хуже всего стало потом.
Организм продолжал просыпаться в шесть сорок. Просто так, по привычке, выработанной за тридцать восемь лет.
Она лежала и смотрела на потолок, где когда-то после соседей сверху осталось пятно от протечки, и думала о том, что теперь даже чайник с утра ставить будто бы незачем.
Квартира оказалась оглушительно тихой.
Выяснилось, что Фимовна вообще не умеет ничего делать в полной тишине.
Включала радио — начинало раздражать.
Выключала — становилось ещё хуже.
Через неделю у соседей начался ремонт. Перфоратор принимался долбить стену ровно с девяти утра, и впервые в жизни Ирина Серафимовна была рада подобному шуму: появился хотя бы повод одеться и уйти из дома.
Она начала гулять в сквере в двух кварталах от дома.
Только не возле детского сада — ту улицу она теперь старательно обходила.
Просто приходила в сквер, где росли берёзы и стояли зелёные скамейки с коваными боковинами.
Сидела в серой куртке, в фетровой шляпке, когда-то подаренной мамой, и наблюдала, как опавшие листья примерзают к земле.
Ноябрь в тот год выдался сухим и серым. Трава выцвела почти до соломенного оттенка, а снег всё никак не начинался.
Впервые она заметила их во вторник.
Молодая женщина в расстёгнутой куртке пыталась натянуть шапку на мальчика лет четырёх. Мальчик выгибался всем телом и ревел так громко, что с ближайшего дерева вспорхнула стая ворон.
— Саша! Саша, мы же опаздываем! Ну пожалуйста!
Причина трагедии лежала под соседней скамейкой.
Маленькая жёлтая машинка закатилась в мокрые листья, а достать её никто не мог: мама была в сапогах на каблуках, а ребёнок уже не мог остановиться.
Фимовна даже не встала.
Она просто произнесла в сторону, будто разговаривала сама с собой, но достаточно громко:
— Смотри-ка. А ведь она туда не просто так заехала.
Плач на секунду оборвался.
— Она, похоже, там ночевать собралась, — продолжила Фимовна, глядя в сторону скамейки. — Под листьями тепло. Машинки вообще очень любят тепло.
Мальчик посмотрел на неё мокрыми глазами. Шапка съехала набок и держалась только на одном ухе.
— Она моя.
— Конечно, твоя. Просто машинка пока не знает, что ты собираешься её забрать. Надо успеть достать, пока она там не уснула. Нам нужна веточка. Только длинная. Найдёшь?
Он ещё секунду постоял, а потом бросился к берёзам как был — с криво сидящей шапкой.
Молодая женщина смотрела ему вслед и растерянно моргала.
— Я… простите. Он у меня последнее время совсем такой стал.
— Нормальный у вас ребёнок, — спокойно сказала Фимовна. — Просто в этом возрасте им чаще нужно не «перестань», а «помоги».
Саша вернулся с веткой толщиной чуть ли не с собственную руку.
Машинку удалось вытащить только с третьей попытки, и победа оказалась настолько серьёзной, что про шапку больше никто даже не вспомнил.
На следующий день они снова встретились.
Фимовна пришла на ту же скамейку примерно в тот же час и почему-то, выходя из дома, положила в карман бумажный кораблик.
Сложила его утром, сама не понимая зачем.
Просто пальцы всё ещё помнили, как это делается.
Кораблик достался Саше.
Молодую женщину звали Виктория, или просто Вика.
В третий раз они уже по-настоящему разговорились.
Вика снимала двухкомнатную квартиру на Левадах. Собственное жильё стоило таких денег, что о нём она говорила голосом человека, который давно запретил себе мечтать.
Муж уже третий месяц работал под Львовом и приезжал домой раз в месяц всего на три дня.
Сама Вика вела бухгалтерию двум небольшим компаниям прямо из кухни, сидя за ноутбуком.
— Мы раньше ходили в садик, — рассказывала она. — Два месяца. Точнее, недели две действительно ходили, а всё остальное время болели. А потом он начал просто останавливаться перед дверью и не заходить. Стоит и держится за ручку. Я его отцепить не могу.
— Не привык.
— Не привык. А я уже не понимаю, как мне работать. Он постоянно рядом. Я сижу цифры считаю, а он под столом машинками рычит. Вчера заказчику акт с ошибкой отправила.
Фимовна наблюдала, как Саша возит свою жёлтую машинку по спинке скамейки и что-то ей серьёзно объясняет.
— Хороший у вас мальчик. Слушать умеет. А это сейчас не так часто встречается.
Вика немного помолчала.
Потом вдруг быстро, каким-то непривычным голосом сказала:
— Ирина Серафимовна, можно я вас кое о чём попрошу? Только вы, пожалуйста, не обижайтесь.
— Говорите.
— Вы не могли бы иногда с ним оставаться? То есть не просто сидеть. Гулять, заниматься с ним. Например, часа по четыре, три раза в неделю для начала. Я, конечно, буду платить, я не прошу бесплатно.
Фимовна почувствовала, будто в груди что-то горячее резко толкнулось, а потом сразу испуганно спряталось обратно.
— Виктория, вы ведь меня совсем не знаете.
— Я видела вас три раза.
— Три встречи — это ничего.
— Зато я видела, как он вас слушает, — ответила Вика. — Меня он так не слушает. Я могу час что-то ему объяснять, кричать, уговаривать, а вы один раз сказали про машинку — и всё.
— Дело не в одном слове. Это тридцать восемь лет опыта.
— Тем более.
Фимовна долго разглаживала складку на своей куртке.
Разглаживать там было совершенно нечего — ткань и без того лежала ровно.
— Меня уволили, — наконец произнесла она. — Вы, наверное, решили, что я сама ушла на пенсию. А меня просто уволили. Сказали, нужны молодые специалисты, знающие современные методики.
Вика внимательно посмотрела на неё.
— А мне современные методики не нужны. Мне нужно, чтобы мой ребёнок не плакал.
В понедельник Фимовна пришла ровно в девять утра.
Стояла перед дверью и вдруг почувствовала такой страх, какого не испытывала ни на одной аттестации за всю жизнь.
Дверь распахнул Саша.
Сам. Обеими руками. Почти с разбега.
— Мам! Мам, тётя пришла!
— А меня когда-то в садике называли Фимовной, — сказала она, расстёгивая куртку.
Он задумался примерно на три секунды.
На те самые три секунды, за которые четырёхлетние дети принимают решения, которые потом уже не меняют.
— Фимовна, — повторил он. — Фимовна, у меня машинка сломалась. Колесо.
— Ну-ка показывай.
Колесо она закрепила клейкой лентой.
Продержалось оно потом почти до весны.
После машинки они лепили из пластилина, потом читали книжку, а затем Саша уснул прямо на диване, даже не сняв носки.
Фимовна сидела рядом и боялась пошевелиться, чтобы случайно его не разбудить.
На кухне Вика впервые за три месяца спокойно закончила квартальный отчёт.
А вечером, уже у себя дома, снимая куртку в прихожей, Ирина Серафимовна привычным движением засунула руки в карманы.
В одном лежала пуговица.
В другом — маленький камешек.
И ещё половинка синего карандаша.
Карманы снова были полными.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)