Алиса позвонила свекрови в половине двенадцатого ночи. Сама, по собственной инициативе. Ещё месяц назад она ни за что не поверила бы, что однажды наберёт этот номер без крайней необходимости. Тем более посреди ночи. И уж совершенно невероятным казалось то, что ей понадобится попросить у Ларисы Николаевны солёных огурцов.
Иван сидел рядом на кровати, взъерошенный после сна, и смотрел на жену с таким изумлением, словно перед ним оказалась совершенно другая женщина.
А началась эта история с огромной клетчатой сумки на хозяйственной тележке.
Двенадцать лет Алиса проработала в лаборатории молочного завода. Она определяла кислотность и жирность продукции, брала смывы с производственного оборудования, и за годы такой работы привычка постоянно мыть руки превратилась у неё почти в безусловный рефлекс. Вернулась с улицы — вымыла руки. Прикоснулась к дверной ручке в подъезде — снова вымыла. Почистила картошку — помыла, вытерла полотенцем, а потом ещё раз отправилась к раковине, потому что вспомнила: этим полотенцем она уже пользовалась утром.
В её квартире каждая вещь занимала строго определённое место. Крупы хранились в одинаковых стеклянных ёмкостях с надписями, сделанными маркером. Полотенца лежали в шкафу аккуратными стопками, сгибами наружу. После каждого приёма пищи кухонный стол протирался дважды: сначала влажной тряпкой, затем сухой. Иван иногда подшучивал над женой, но всегда по-доброму. Он и сам давно привык ставить кружку исключительно на подставку, а если только что выносил мусор, обязательно снимать обувь ещё перед входом на кухню.
— У всех свои тараканы в голове, — говорил он приятелям. — Зато у моей жены они хотя бы чистоплотные.
Лариса Николаевна, напротив, привыкла к совершенно другому укладу жизни. Её дом находился в деревне, в семидесяти километрах от города, почти на самой окраине, где асфальтированная дорога обрывалась и начиналась грунтовка, ведущая к пруду. По двору свободно разгуливали куры и гуси, за сараем паслась коза Белка, а огород площадью пятнадцать соток свекровь обрабатывала собственными руками. Под домом располагался просторный глубокий погреб, заставленный деревянными стеллажами от пола до самого потолка.
Алиса приезжала туда редко и каждый раз замечала за собой, что мысленно отсчитывает время до вечерней маршрутки. Её раздражало и тревожило буквально всё: уличный рукомойник, мухи над ведром с кормом для птицы, привычка свекрови брать хлеб теми же руками, которыми она только что гладила козу. Однако вслух Алиса не возмущалась. Она устраивалась на самом краешке скамейки и постоянно держала при себе влажные салфетки, словно кто-то другой носил бы в сумочке запасные ключи.
Поэтому Иван обычно навещал мать один. Весной помогал сажать картофель, осенью приезжал на уборку урожая, а в остальное время отправлялся по первому зову: починить калитку, подлатать крышу над летней кухней или справиться с другой хозяйственной работой. Алиса никогда не препятствовала этим поездкам. Более того, когда муж ездил без неё, она чувствовала себя гораздо спокойнее.
В середине октября Лариса Николаевна неожиданно появилась у них в гостях. Никого заранее не предупредила, добралась двумя маршрутками, сделав пересадку в районном центре.
Открыв дверь, Алиса увидела свекровь в стёганой жилетке поверх тёплого свитера. Рядом стояла хозяйственная тележка. Самая обыкновенная, на каких деревенские жители перевозят мешки с комбикормом: металлическая рама и два колёсика, жалобно поскрипывающих при каждом обороте. К тележке резиновым жгутом была крепко примотана огромная клетчатая сумка, похожая на те, с которыми раньше торговцы отправлялись на рынки.
Когда сумку перетаскивали через порог, внутри отчётливо зазвенело стекло.
Она была набита банками. Каждую свекровь заботливо обернула листами районной газеты, а свободное пространство между ними заполнила старыми тряпками, чтобы стекло не разбилось во время дороги. Там находились бочковые огурцы, помидоры, квашеная капуста с клюквой, а на самом дне лежали две трёхлитровые банки маринованных опят, которые Лариса Николаевна собственноручно собрала в сентябре в лесополосе.
— Вот, привезла вам гостинцев, — приговаривала свекровь, одну за другой выставляя банки на кухонный стол. И идеально чистая поверхность, которую Алиса уже успела дважды протереть, постепенно покрывалась газетной пылью. — Кушайте на здоровье! А то что хорошего вы купите в своих супермаркетах? Там огурцы резиновые, да ещё уксусом от них несёт так, что у самого порога чувствуешь!
Иван уже успел открутить крышку с банки помидоров и благодарно поцеловать мать в щёку.
Алиса же неподвижно стояла возле раковины, разглядывая содержимое банок. Рассол выглядел мутным. В одной ёмкости на поверхности плавала тоненькая белёсая плёнка. На стекле другой отчётливо виднелся отпечаток большого пальца, а под ногтем, судя по следу, была тёмная полоска земли.
Алиса невольно представила, как свекровь укладывала эти огурцы в бочку руками, которыми перед этим, возможно, возилась с курами. Продолжать эту мысленную картину ей совершенно не хотелось.
Но ни единого замечания она не сделала. Лишь натянуто улыбнулась, поблагодарила за угощения и отправилась ставить чайник.
Лариса Николаевна задержалась у них на три дня. Всё это время привезённые банки простояли в кладовке под скатертью: Алисе было неприятно даже смотреть на них. Иногда ночью, когда квартира погружалась в полную тишину, ей начинало казаться, будто из-за закрытой двери кладовки доносится запах чеснока и укропа. Хотя разумом она прекрасно понимала: откуда взяться запаху, если все банки герметично закрыты?
На четвёртое утро Иван отправился провожать мать на автостанцию. Пустую тележку Лариса Николаевна катила самостоятельно и категорически не разрешила сыну помогать.
— Не настолько я ещё беспомощная!
Алиса осталась в квартире и немедленно принялась за генеральную уборку. Тщательно вымыла полы во всех комнатах. Убрала пыль с подоконников. Поправила занавеску в спальне, добиваясь совершенно одинаковых складок. Передвинула вазу на серванте, поскольку та стояла примерно на сантиметр левее положенного места. Кот Сёма наблюдал за хозяйкой с табуретки и, вероятно, уже подозревал, что следующим объектом её внимания окажется его лоток.
Наконец Алиса добралась до кладовки. Открыла дверь, откинула скатерть и несколько минут молча рассматривала банки.
«Выброшу», — твёрдо решила она.
И сразу приступила к делу, не оставляя себе возможности передумать.
Пришлось спускаться дважды, пешком с пятого этажа, потому что лифт в доме не работал уже третью неделю. Алиса аккуратно расставила банки ровным рядом на скамейке возле мусорных контейнеров, крышками вверх. Потом немного постояла рядом, спрятав руки в карманы куртки.
«Я ведь не в мусорный бак их бросаю, — успокаивала она себя. — Кому понадобится, тот заберёт. Продукты не пропадут».
Спустя час Алиса выглянула с балкона. Скамейка уже была совершенно пустой.
Вернувшись домой, она настолько долго намыливала и ополаскивала руки, что кожа на кончиках пальцев сморщилась. После этого облегчённо выдохнула. На душе действительно стало легче. Во всяком случае, тогда ей казалось именно так.
Через неделю Иван вспомнил о материнских заготовках. Ему захотелось к вареникам квашеной капусты.
— Алис, слушай, куда ты поставила мамину капусту?
— Отдала людям, — ответила жена, продолжая стоять у плиты. — Вера Остаповна с третьего этажа взяла, ну и ещё кое-кто из соседей.
Произнеся это, она крепко сжала губы.
Иван отлично знал это выражение лица. Когда жена превращала губы в тоненькую полоску, любые споры становились бессмысленными. Да и зачем спорить? Раздала — значит, раздала. Он лишь пожал плечами и положил себе к вареникам побольше сметаны.
В тот год холода наступили необычайно рано. Уже в ноябре зарядили затяжные дожди, затем резко ударили заморозки, и целую неделю горожане передвигались по обледеневшим тротуарам, цепляясь за заборы. В начале декабря выпало столько снега, что дворники попросту не успевали расчищать дорожки, а маршрутки, следующие в деревни, стали ходить с большими перебоями.
Именно в это время Алиса серьёзно заболела.
Сначала всё выглядело незначительным недомоганием: ныла спина, совершенно не хотелось вставать с постели, а на работе она дважды едва не уснула прямо над журналом лабораторных исследований. Но вскоре простуда окончательно свалила её с ног. Несколько суток Алису трясло от озноба даже под двумя одеялами, а впоследствии она почти не могла вспомнить, как прошли эти дни.
Однако настоящие трудности начались уже после того, как температура нормализовалась.
Алиса совершенно перестала есть.
И прежде она не отличалась большим аппетитом: ела понемногу, аккуратно отрезая маленькие кусочки. Но теперь не могла проглотить практически ничего. Овсяная каша застревала комом в горле. От одного запаха куриного бульона, который Иван старательно готовил по маминому рецепту, добавляя целую луковицу и морковь, её начинало мутить. Котлеты, гречка, сырники — всё возвращалось на кухню практически нетронутым.
Иван приносил из кулинарии то вареники с вишней, то творожную запеканку, то целые сетки мандаринов. Подходил к кровати с тарелкой и терпеливо уговаривал.
— Ну съешь хоть одну ложечку, Алис. Всего одну. Ради меня.
Она лишь беззвучно качала головой и отворачивалась лицом к стене.
Так продолжалось больше недели. Алиса словно медленно угасала. Перестала включать телевизор, игнорировала сообщения подруг, даже любимого Сёму, который устраивался рядом с ней под одеялом, больше не гладила. Иван начал возвращаться с работы на час раньше обычного и почти совсем лишился ночного сна от беспокойства.
Однажды вечером, когда муж уже уснул, Алиса неожиданно совершенно ясно поняла, чего ей хочется.
Огурца.
Только не магазинного, в баночке с красивой блестящей наклейкой и приторно-сладким маринадом. Ей хотелось настоящего бочкового огурца. Упругого, покрытого пупырышками, с прилипшим к боку смородиновым листочком, пропитанного ароматами чеснока и укропа, с таким насыщенным мутноватым рассолом, от которого сводит скулы.
Желание оказалось настолько сильным, что у неё засосало под ложечкой, а рот мгновенно наполнился слюной.
Алиса резко села на кровати.
И тут же вспомнила всё. Скрипучую хозяйственную тележку с клетчатой сумкой. Газетные листы, которыми свекровь бережно оборачивала каждую банку. Ровный ряд крышек на скамейке возле мусорных баков.
Лицо вспыхнуло так сильно, словно высокая температура вернулась.
«Господи, да чего же я тогда испугалась? — подумала она. — Обычные банки. Самые настоящие домашние огурцы. Человек вёз их через весь район, пересаживался с одной маршрутки на другую, только чтобы нас угостить».
— Ваня, — едва слышно позвала Алиса.
Иван моментально проснулся и приподнялся, будто вовсе не спал.
— Что случилось? Тебе хуже? Принести воды?
— Нет… Ваня, помнишь, твоя мама осенью привозила нам консервацию?
— Конечно, помню. Ты ведь всё соседям отдала. — Он сонно потёр глаза. — А что такое?
Алиса ненадолго замолчала.
— Мне хочется огурцов. Маминых. Так сильно, что плакать хочется.
Иван удивлённо моргнул. А затем впервые за целую неделю по-настоящему улыбнулся и потянулся к телефону на прикроватной тумбочке.
— Так какие проблемы? Сейчас маме позвоню! У неё же целый погреб заготовок.
— Ваня, ты что? На дворе глубокая ночь!
— Да мама до часу ночи сериалы смотрит. А заодно ещё и вышивает. — Он уже открывал список контактов. — Значит, огурчики нужны? Может, ещё помидоров попросить?
Алиса осторожно забрала у него телефон.
— Дай мне. Я сама поговорю.
Длинные гудки казались бесконечными. С каждым новым сигналом Алиса всё крепче сжимала телефон. Несколько раз ей хотелось прервать вызов, сказать мужу, что она передумала и никаких огурцов больше не желает.
Но наконец на другом конце ответили.
— Алло? Ванечка, что произошло?
— Лариса Николаевна, здравствуйте. Это Алиса. Простите, пожалуйста, что беспокою так поздно…
— Алисочка! — голос свекрови моментально сделался ласковым. — Да какое там поздно! Я даже лампу ещё не выключала. Как ты себя чувствуешь? Ваня рассказывал, что ты совсем разболелась.
— Сейчас уже получше. Только с едой совсем беда. Ничего не могу проглотить. А тут вдруг… — Алиса запнулась. — Мне неожиданно так сильно захотелось ваших огурчиков. Вот и решила позвонить.
На другом конце провода воцарилась короткая пауза.
— А те, которые я осенью вам привозила? Неужели все уже съели?
Алиса прекрасно понимала, что может солгать. Сказать, будто они всё съели, будто приходили друзья Ивана и часть банок забрали с собой. Лариса Николаевна наверняка поверила бы. А даже если бы заподозрила неправду, вряд ли стала бы расспрашивать.
Но именно в этот момент Алиса осознала, что больше не желает хранить свой поступок в тайне.
— Я их выбросила, — призналась она дрожащим голосом. — В тот самый день, когда вы уехали. Мне показалось, что они… что там что-то… Я побрезговала, Лариса Николаевна. Простите меня. Очень вас прошу, простите.
Иван неподвижно застыл рядом. Он смотрел на жену без злости и возмущения. В его глазах читалось совершенно другое чувство. Казалось, его куда сильнее поразило то, что Алиса решилась признаться, чем сам её поступок.
В телефонной трубке по-прежнему было тихо.
Алиса приготовилась услышать суровые упрёки. Она прекрасно понимала, что заслужила их, и заранее соглашалась со всем, что могла сказать свекровь.
— Ну чего же ты плачешь, девочка? — наконец раздался голос Ларисы Николаевны. И не было в нём ни обиды, ни раздражения. — Выбросила и выбросила. Ты ведь не знаешь, как всё это готовится, вот тебе и показалось всякое. У меня в погребе ещё полно банок, привезу другие. А ты лучше возьми листочек и запиши, как я огурцы солю. Поправишься — сама научишься делать. И не вздумай сейчас себя изводить. Слышишь меня? Не смей себя мучить!
— Только не приезжайте, пожалуйста, — всхлипнула Алиса. — Там ведь всё снегом завалило. Маршрутки еле ходят. Иван в субботу сам приедет и заберёт.
— Иван пусть возле тебя остаётся, — решительно возразила Лариса Николаевна. — Кто-то же должен тебя кормить и присматривать за тобой. А я сама доберусь, мне не трудно. Всё, ложись отдыхать.
И отключилась прежде, чем невестка успела привести хоть один аргумент против.
Спустя два дня раздался звонок в дверь.
Алиса даже боялась представлять, каким образом семидесятилетняя женщина сумела в такую непогоду добраться из деревни до города, да ещё с пересадкой в районном центре и тяжёлой сумкой стеклянных банок.
Но Лариса Николаевна уже стояла на пороге. Щёки раскраснелись от мороза, на платке таяли снежинки, а рядом знакомо поскрипывали колёсики той самой хозяйственной тележки.
Свекровь размотала платок, сняла тёплую жилетку и закатала рукава свитера. Её ладони были широкими, с грубой, потрескавшейся на пальцах кожей. Такими бывают руки у людей, которые всю жизнь трудятся на земле.
На кухню она направилась уверенно, словно всегда была здесь хозяйкой.
Освободила резиновый жгут, расстегнула клетчатую сумку и вынула первую банку. Тщательно обтёрла её полотенцем, поддела ножом крышку.
И сразу всю кухню наполнил насыщенный аромат рассола. Укроп, чеснок, хрен, смородиновые листья. Резкий, аппетитный, удивительно домашний запах.
И у Алисы, которую почти две недели тошнило от любого блюда, вдруг так сильно разыгрался аппетит, что даже свело челюсти.
Лариса Николаевна поставила на плиту кастрюлю с картофелем. Пока он варился, достала из банки два крепких, пупырчатых огурца, положила на тарелку и разрезала каждый вдоль пополам. Затем слила воду с готовой картошки, щедро посыпала её укропом и полила ароматным подсолнечным маслом.
Поставила еду перед невесткой, уселась напротив и подперла щёку кулаком.
— Ну вот, деточка. Кушай.
Алиса осторожно взяла половинку огурца и откусила.
Громкий хруст разнёсся по всей кухне.
Солёный рассол потёк по пальцам, но она даже не подумала искать салфетку. Просто закрыла глаза, наслаждаясь вкусом.
Первый огурец исчез буквально за несколько секунд. За ним последовал второй. Потом она съела картофелину.
— Добавки хочешь? — спросила свекровь, увидев опустевшую тарелку.
Алиса молча кивнула.
Она съела ещё три огурца, а затем неожиданно поднялась, обвила руками шею Ларисы Николаевны и расплакалась у неё на плече, совсем как маленькая девочка.
— Ну всё, всё, хватит слёз, — ласково приговаривала свекровь, поглаживая её по волосам своей шершавой ладонью. — Главное, выздоравливай, слышишь? Чтобы завтра уже была как огурчик!
И сама громко рассмеялась собственной шутке. Её смех прокатился по всей квартире, а перепуганный Сёма стремительно выскочил из кухни.
После этого Алиса постепенно начала выздоравливать.
Лариса Николаевна прожила у них целую неделю. За это время она приготовила огромную кастрюлю наваристого борща на косточке, налепила столько вареников с картофелем и капустой, что они попросту не поместились в морозильную камеру. Часть пришлось отнести Вере Остаповне с третьего этажа. На этот раз действительно отнести, а не выдумать историю для мужа.
Кроме того, свекровь успела научить Ивана правильно обжаривать лук.
— До золотистого цвета, сынок, а не до угольков!
Однако уговорить её остаться до весны так и не получилось.
— Да какая ещё весна! — отмахнулась Лариса Николаевна, когда Иван во второй раз предложил ей задержаться. — У меня дома куры, гуси, Белка. Соседка, конечно, присматривает, но чужое хозяйство — это чужое хозяйство. Ей своих забот хватает, а мои ей сто лет не нужны. Живность ждать не станет!
И она отправилась домой.
С той же самой пустой хозяйственной тележкой, только теперь её поскрипывание почему-то уже не казалось Алисе таким неприятным.
Свекровь оставила после себя целую полку домашних заготовок. Алиса постепенно открывала банки: ела соленья с картошкой, добавляла к супу, а иногда просто заходила вечером в кладовку и лакомилась прямо там, стоя возле открытой двери.
Иван тоже с удовольствием угощался и постоянно хвалил материнские закрутки.
— Всё-таки золотые руки у твоей мамы, — однажды произнесла Алиса, подцепляя вилкой маринованный помидор.
— А ты сомневалась! — весело подмигнул муж.
Она немного помолчала, а затем искоса посмотрела на него.
— Вань… Скажи, а ты до сих пор на меня обижаешься? Из-за тех банок?
Иван отложил вилку.
— Если откровенно, когда ты призналась маме по телефону, меня словно ледяной водой окатили. И вовсе не из-за огурцов. Просто ты ведь тогда сказала мне, что отдала всё соседям. А я поверил. — Он ненадолго замолчал. — Но потом подумал: мама тебя уже простила. Так с какой стати я должен обижаться дольше, чем она?
Алиса молча взяла мужа за руку.
И ещё очень долго не отпускала.
Пустые банки Лариса Николаевна строго-настрого велела сохранять.
— Хорошенько вымой и сложи, — наказала она перед отъездом. — Осенью вместе будем заготовки делать. Приедешь ко мне, я всё покажу. Потому что записать рецепт на бумаге — это одно, а собственными руками попробовать — совсем другое дело.
Алиса тщательно перемыла каждую банку. Разумеется, по два раза. Затем расставила их на антресолях горлышками вниз, предварительно застелив полку чистым полотенцем.
А в конце августа она впервые за всю свою жизнь отправилась в деревню одна. Без Ивана, без уговоров и просьб, исключительно по собственному желанию.
По старой привычке положила в сумку упаковку резиновых перчаток.
Но за всё время так ни разу их и не достала.
Два дня подряд они со свекровью трудились за большим столом в летней кухне. Вместе перебирали огурцы, промывали укроп и листья хрена, чистили чеснок. И к вечеру руки обеих женщин пахли совершенно одинаково.
Лариса Николаевна терпеливо объясняла, сколько соли необходимо положить на ведро воды, как правильно укладывать смородиновые листья, чтобы огурцы оставались хрустящими, и почему перед засолкой деревянную бочку обязательно нужно хорошенько пропарить.
Вечером Алиса взяла маркер и аккуратно подписала крышки, как привыкла подписывать всё у себя дома.
«Огурцы».
«Помидоры».
«Капуста с клюквой».
Лариса Николаевна посмотрела на эти надписи, покачала головой, а затем попросила маркер.
И на нескольких банках своим немного неровным почерком добавила всего два слова:
«Алисины. Первые».
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)