Перфоратор Сергею одолжил напарник по смене. Вместе с инструментом он дал и совет:
— Только после десяти не работай, иначе соседи тебя живьём съедят.
Сергей кивнул, принёс чемоданчик домой, поставил возле двери и посмотрел на календарь, висевший на холодильнике. Двадцать первое июля было дважды обведено красным маркером. До этой даты оставалось двенадцать дней, а с хлебозавода Сергей возвращался только в половине седьмого.
Выходило, что до десяти вечера он не успевал практически ничего.
Настя уехала в деревню к бабушке Ганне. Это было первое лето, когда чемодан для неё Сергей собирал самостоятельно: положил купальник, панамку, книгу из списка для чтения на каникулах и зарядное устройство от телефона. О зубной щётке вспомнил уже на автостанции и купил новую в ближайшем киоске — розовую, с каким-то мультяшным котом на ручке. Настя сначала посмотрела на щётку, потом на отца, но ничего не сказала. Лишь обняла его крепче обычного.
— Сергей, ты хоть немного отдохни, — сказала тёща по телефону тем же вечером. — Я ведь по голосу слышу, что ты совсем не спишь.
— Отдохну, мама.
Но отдыхать Сергей не собирался.
Тетрадь он обнаружил совершенно случайно. Перед отъездом убирал Настин письменный стол, вытаскивал из ящиков фантики, поломанные карандаши и какие-то наклейки. Из стопки бумаг выпала старая тетрадь по математике за четвёртый класс. Её последняя страница была разрисована цветными карандашами.
На рисунке изображалась комната. С окном, стрелками и пояснениями, написанными детским почерком, в котором буква «д» неизменно немного заваливалась влево. «Стены цвета мятного мороженого». «Полка для книг и для Зайца». «Подоконник, чтобы сидеть и читать». «Обои с птичками, как говорила мама». А в самом низу, совсем мелко, едва писавшим карандашом было выведено: «Когда-нибудь».
Сергей долго сидел на полу, держа тетрадь в руках.
Полтора года назад, когда Марина ещё была рядом, они всё уже решили. Большую спальню с балконом, выходившим на южную сторону, отдать Насте. Самим перебраться в маленькую комнату — зачем взрослым столько пространства, если они приходят туда только спать? Они даже успели присмотреть обои в строительном гипермаркете на окраине города. Марина долго ходила между рядами, разворачивала уголки рулонов, сравнивала оттенки, а потом указала на светлые обои, по которым разлетались маленькие птицы.
— Вот эти. Она ведь у нас птичка.
Они не успели. Сначала стало не до ремонта, затем — не до комнаты, а потом Сергею вообще стало не до чего. Он просто закрыл дверь спальни и перебрался на диван в гостиной. Так они с Настей и жили.
На следующий день Сергей позвонил в компанию, занимавшуюся ремонтом квартир под ключ. Приехал молодой мужчина с лазерной рулеткой, всё измерил, сделал расчёты и назвал стоимость ремонта одной комнаты вместе с материалами и работой.
Сергей поблагодарил его, проводил до двери, а потом сел пересчитывать деньги самостоятельно. Отложенное на школьную форму, зимнюю куртку и новые кроссовки, из которых Настя после лета наверняка вырастет. Денег хватало ровно на материалы, если выбирать не самые дорогие.
Выполнить всю работу он решил собственными руками. Посмотрел около десятка роликов о том, как снимать старую штукатурку, выравнивать стены и клеить обои встык, чтобы швы оставались незаметными. Все рекомендации записал в ту же математическую тетрадь — на странице перед рисунком.
В первый вечер Сергей вынес шкаф, разобрал кровать и снял старый линолеум. Под ним обнаружились посеревшие от времени доски. На одной из них детской рукой было выведено фломастером: «НАСТЯ».
Наверное, когда-то во время замены пола она сумела пробраться в комнату и оставить свою подпись, а они с Мариной ничего не заметили. Сергей впервые за долгое время рассмеялся, сфотографировал доску и отложил её отдельно на балконе.
На второй вечер он сбивал штукатурку под окном. Она отходила большими пластами, осыпалась на пол и забивалась повсюду — в нос, волосы и уши. На улице стояла жара в тридцать четыре градуса. Окно было распахнуто настежь, а вентилятор лишь гонял строительную пыль по кругу. Закончил Сергей в половине двенадцатого.
На третий вечер настала очередь перфоратора и шлифовальной машины.
В двадцать два сорок в дверь позвонили. Не один раз, а долго и настойчиво — так обычно звонят люди, чьё терпение уже закончилось и больше не собирается возвращаться.
На площадке стояли трое.
Впереди находилась Валентина Григорьевна, старшая по подъезду и бывшая учительница черчения. На ней был цветастый халат, а очки оказались сдвинуты на лоб. Позади стоял Стас с четвёртого этажа — в шортах и майке, с красными глазами человека, у которого дома недавно появился младенец. Немного в стороне держалась Ирина со второго этажа, жившая прямо под квартирой Сергея. В руке она держала белую наволочку, покрытую серыми пятнами.
— Сергей Александрович, — начала Валентина Григорьевна голосом, которым когда-то наверняка вызывала учеников к доске, — вы вообще смотрели на часы?
— Смотрел, Валентина Григорьевна. Простите.
— «Простите» можно было сказать после первого вечера. Но сегодня уже третий.
— Послушай, Серёга, — Стас провёл ладонями по лицу. — У меня ребёнок только что заснул. Мы с Олей укачивали его два часа. Два часа! Ты включил свою машинку, и он опять кричит. Я тебя по-человечески прошу.
— А у меня люстра звенит, — добавила Ирина. — Ложусь спать, а она прямо над головой: дзинь-дзинь. И вот ещё, посмотрите. — Она подняла наволочку. — Я вывесила бельё на балконе, а из вашего окна летит вся эта пыль. Вы квартиру к продаже готовите? Так и скажите, чтобы мы хотя бы понимали, сколько ещё терпеть.
— Не к продаже, — ответил Сергей. — Мне просто нужно закончить до двадцать первого.
— А что случится двадцать первого? — спросила Валентина Григорьевна.
— Настя возвращается.
Он произнёс это спокойно, без нажима, но все трое сразу замолчали. Они знали Настю. И о Марине тоже знали. Тогда весь подъезд собирал деньги на венок и поминальный обед, а Валентина Григорьевна ещё полгода приносила девочке то пирожки с вишней, то новые носки.
Сергей отступил от двери и махнул рукой, приглашая их войти и посмотреть самим.
В спальне под потолком горела голая лампочка без плафона. Стены были ободраны и покрыты пятнами серого цемента, на полу лежали старые доски, а у стены громоздились мешки со строительным мусором. На подоконнике, прижатая рулеткой, чтобы страницы не переворачивались от сквозняка, лежала раскрытая тетрадь.
Первой к ней подошла Ирина. Наволочку она продолжала держать в руке, но теперь как-то неловко, словно не понимала, куда её спрятать.
— «Обои с птичками, как говорила мама», — прочитала она вслух и запнулась на слове «мама».
Валентина Григорьевна опустила очки со лба на нос и долго рассматривала рисунок. Стас тем временем молча ходил вдоль стен и проводил ладонью по штукатурке, словно портной проверял ткань.
— Ты знаешь, что перед поклейкой обоев стены нужно грунтовать? — наконец спросил он.
— В ролике об этом говорили.
— В ролике, — усмехнулся Стас. — Здесь у тебя бугор, а вот здесь впадина. Наклеишь на такую стену обои — проявится каждая волна. Тем более свет из окна падает сбоку, всё будет видно.
Он развернулся и вышел, даже не попрощавшись. Сергей подумал, что на этом всё закончилось: утром соседи напишут жалобу в правление дома. И будут совершенно правы.
Минут через двадцать вернулась Ирина. Она тащила картонную коробку, обмотанную клейкой лентой. Сбоку маркером было написано: «Юле в комнату».
— Покупала для дочери три года назад, — объяснила она, опуская коробку на пол. — А Юля поступила во Львов и сказала: «Мама, не нужно мне уже ничего клеить, я дома бываю два раза в год». Вот и лежат с тех пор на антресолях. Посмотрите, может быть, вам подойдут.
Сергей перерезал ленту. Внутри оказалось шесть рулонов. Фон светлый, почти белый, а по нему в разные стороны летели маленькие серые ласточки с раздвоенными хвостами.
— Это не те, — тихо сказал Сергей. — Марина выбирала другие. Там были синицы.
— Сергей Александрович, — Валентина Григорьевна поправила очки. — Ласточка — тоже птица. А ребёнок нарисовал просто птиц, не синиц. Я внимательно смотрела.
Смотрела она действительно внимательно, потому что уже через минуту вслух подсчитывала, сколько рулонов понадобится на комнату с такой высотой потолка и хватит ли шести с учётом подгонки рисунка. По её расчётам выходило, что хватит и даже останется на нишу возле двери.
В этот момент в дверях снова появился Стас. Теперь он принёс длинное правило, широкий шпатель, лазерный уровень и мешок сухой шпаклёвки на плече.
— Оля велела идти сюда, — объяснил он. — Говорит, всё равно лежишь дома и слушаешь, как сосед сверху неправильно стены скребёт. Сегодня шуметь уже не будем. Только всё разметим, чтобы завтра в восемь сразу начать.
— В восемь я уже буду на работе.
— А я в отпуске, — ответил Стас. — Оставишь ключи.
Тем вечером они втроём просидели в спальне до полуночи. Работали тихо. Стас с помощью лазера отмечал, где нужно убрать бугры. Валентина Григорьевна в Настиной тетради чертила проект полки. Ирина нашла в коридоре веник и вымела из углов всю пыль, которую Сергей три дня разносил по квартире.
А дальше всё стало происходить так, как бывает только в старых добрых подъездах, где люди живут бок о бок по тридцать лет и знают даже то, у кого какая кружка стоит на балконе.
Валентина Григорьевна написала в домовом чате короткое сообщение: «У кого есть остатки строительных материалов и свободные руки — квартира 34. Причину объясню лично».
Объясняла она, видимо, очень убедительно, потому что уже следующим утром Сергею на хлебозавод позвонил Стас и сообщил, что в квартире собралось шесть человек, а он теперь не знает, кому какое задание дать.
Николай Петрович с пятого этажа, всю жизнь проработавший столяром, принёс сосновую доску. Отшлифовал её на собственном балконе и изготовил ту самую полку «для книг и для Зайца». Сбоку он вырезал небольшой выступ, чтобы игрушечный заяц мог сидеть на нём, свесив лапы.
Ирина договорилась со знакомой колористкой в магазине красок. Принесла ей Настин рисунок, и женщина прямо на месте смешала оттенок, точь-в-точь совпавший с цветом карандаша возле подписи «мятное мороженое». Этой краской решили покрыть одну стену — напротив окна. На остальных трёх должны были лететь ласточки.
Братья Дмитрий и Денис с первого этажа привезли на машине ламинат, оставшийся у их знакомого после ремонта офиса. Материала хватило ровно на всю комнату, и ещё две доски остались про запас.
Старую половицу с надписью «НАСТЯ» Николай Петрович выбросить не позволил. Он сделал из неё сиденье для широкого подоконника, а саму подпись оставил с нижней стороны. Её можно было увидеть, если наклониться и заглянуть под доску.
Каждый вечер Сергей возвращался с работы, а на двери его уже ждал план, составленный рукой Валентины Григорьевны и прикреплённый кнопкой: «Второй слой грунтовки — Сергей. Плинтусы — Сергей и Стас. Подоконник не трогать, лак сохнет!»
Сергей шёл в душ, переодевался и до позднего вечера работал вместе с соседями. Теперь в квартире было тихо: все шумные дела Стас перенёс на дневное время.
Малыш Стаса, к слову, спал замечательно. Оля рассказывала, что впервые за месяц его ничто не будило, потому что папа целыми днями пропадал у соседа и возвращался домой без сил.
Обои клеили вечером двадцатого июля, в самый последний день.
Стены были ровными, серыми от свежей шпаклёвки и покрытыми карандашными отметками Стаса. На новом ламинате стояло ведро с клеем, рядом лежали рулоны и ножницы. Ирина уже отрезала первое полотно, когда Стас внезапно поднял руку.
— Стойте. Есть одна традиция.
— Какая ещё традиция? — спросила Валентина Григорьевна.
— Строительная. Перед тем как клеить обои, нужно оставить подпись на стене: кто делал и когда. Лет через двадцать кто-нибудь станет снимать старые обои и всё прочитает.
Валентина Григорьевна немного подумала и согласно кивнула. Взяла карандаш и аккуратным чертёжным шрифтом написала возле окна: «В. Г. Ковальчук, кв. 41. Чертежи и общее руководство».
Ирина расписалась ниже и нарисовала рядом маленький цветок. Стас ограничился фразой: «Стас, 4-й этаж. Плитку не клал, потому что не требовалось». Николай Петрович вывел свою фамилию и дату. Братья с первого этажа оставили одну широкую подпись на двоих.
Сергей взял карандаш последним. Долго стоял перед стеной, перекатывая его между пальцами, словно заново учился писать. Затем наклонился и мелкими буквами вывел там, где должна была оказаться третья от окна ласточка:
«Насте. От мамы и папы».
Никто ничего не произнёс. У каждого на глазах блестели слёзы.
Автобус приехал двадцать первого июля в три часа дня. Настя вышла из него загорелая, с облупившимся носом и банкой бабушкиного абрикосового варенья в руках.
— Папа, ты похудел, — сказала она вместо приветствия.
— Работа, — коротко ответил Сергей.
Дома Настя сняла обувь, отнесла варенье на кухню и вдруг остановилась. Дверь в бывшую спальню, остававшуюся запертой полтора года, теперь была распахнута настежь. Из комнаты лился балконный свет — одновременно белый и словно немного мятный.
Настя вошла внутрь и замерла посередине.
Посмотрела на новую полку, где уже сидел её Заяц, свесив лапы с маленького выступа. На широкий подоконник с подушками. На стену цвета мороженого. Затем приблизилась к обоям и осторожно прикоснулась пальцем к одной из ласточек, словно хотела проверить, не улетит ли та.
— Пап, — произнесла она, не поворачиваясь. — Ты всё это сделал сам?
Сергей оглянулся.
Входная дверь осталась немного приоткрытой. На лестничной площадке Валентина Григорьевна очень старательно искала в сумке ключи, хотя её квартира находилась этажом выше. Ирина со второго почему-то стояла рядом с мусорным пакетом в руке. Чуть ниже, на лестничном пролёте, Стас держал сына и даже не пытался скрыть, что наблюдает.
— Нет, доченька, — ответил Сергей. — Не сам.
Настя пока не знает, что под третьей ласточкой от окна спрятана надпись. Когда-нибудь, лет через двадцать, она решит поменять обои в своей комнате и обязательно её обнаружит.
А до тех пор эти слова будут оставаться там, рядом с именами соседей из всего подъезда, и удерживать комнату крепче любого клея.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)